Потом меня навестил вернувшийся из Питера Селезнев (он же Дон, он же Идальго), вытряхнул из меня подробности последней криминальной истории, отругал на чем свет стоит и сообщил последние новости с Петровки.

— Халецкий на седьмом небе. При обыске в квартире Доризо нашли кожаную куртку. Криминалисты поколдовали над ней и нашли на обшлагах следы крови, идентичной крови Анненского. Видно, парень измарался, когда перетаскивал труп юриста в брошенный дом. А потом смыл кровь и оставил курточку на память. Кретин! Кожа — не пластик, ее дочиста не отмоешь. В общем, прокуратура готова прекратить дело. Им осталось только допросить тебя и Софочку. Так что жди повестки. Да не дергайся ты! На этот раз дело ведет не Петровский.

На следующий день после визита Идальго мне позвонил Обухов и робко напомнил о моем обещании посвятить его в результаты нашего расследования. Я объяснила, что расследование еще не закончено и, похоже, не будет закончено никогда. Но, если он не против, я готова навестить их с сэром Тобиасом и поведать обо всем, что мне стало известно. Евгений Алексеевич заверил меня, что они с сэром Тобиасом будут счастливы.

Может быть, он немного преувеличивал, но встретили меня восторженно. Сэр Тобиас начисто позабыл об английской сдержанности и устроил дикую пляску, которой позавидовали бы самые буйные племена зулусов. Евгений Алексеевич держался более цивилизованно, но его улыбка выражала искреннюю радость и дружелюбие.

Во время ритуального чаепития я рассказала без утайки все, что мне довелось пережить за последние две недели. Евгений Алексеевич оказался идеальным слушателем. Он реагировал так, как надо, и тогда, когда надо. А в завершение сказал, что такой увлекательной истории ему за последние сорок лет слышать не доводилось. Потом мы вволю посплетничали о русских императрицах. Я отметила про себя, что хозяин дома не только прекрасный слушатель, но и замечательный рассказчик. Только вот под конец им овладела какая-то непонятная скованность. Если раньше наша беседа текла с живостью весеннего ручейка, то теперь ее уместнее было бы уподобить капели. В конце концов я пришла к естественному выводу, что мой визит чересчур затянулся.

Но, когда я встала и начала прощаться, Евгений Алексеевич, к моему удивлению, явно расстроился.

— Сдается мне, я никуда не годный хозяин, — сказал он сокрушенно. — Но, видите ли, я уже много лет не принимал у себя молодых дам. Не знаю, могу ли я по этой причине рассчитывать на ваше снисхождение…

— Уверяю вас, вы принимаете дам безупречно, — перебила я. — Среди моих знакомых найдется немало молодых людей, которым следовало бы брать у вас уроки. А они между тем считаются галантными кавалерами.

— Вы правда так думаете? — по-детски обрадовался Обухов. — А я боялся… Понимаете, я совсем не умею ухаживать…

— И слава богу! — рассмеялась я. — В противном случае наше общение было бы затруднительным. Дело в том, что я совсем не умею принимать ухаживания.

— Стало быть, я могу надеяться, что вы как-нибудь еще меня навестите?

— Можете быть уверены. От меня не так-то просто отделаться.

В тот же вечер я обнаружила на автоответчике послание Санина. Он изъявлял желание увидеть меня и просил сообщить, когда я смогу его принять. Я взглянула на часы, убедилась, что время еще детское, после чего позвонила сыщику и спросила, будет ли ему удобно приехать сегодня. Он заверил, что сегодня устраивает его во всех отношениях.

Приехав ко мне, Санин долго озирался, не в силах поверить, что я в квартире одна.

— Если вы хотели видеть кого-то еще, могли бы предупредить по телефону, — ехидно заметила я.

— Я как-то не подумал… Впрочем, это не важно.