— Да запросто! У нас ведь скоро юбилей.

— Мать честная, и правда! — ужаснулась я. — Так, глядишь, и старость незаметно подкрадется. Но это ведь будущим летом — далековато для моих целей. Кто поверит, что я начала развивать активность за десять месяцев до события?

— Чепуха. Скажи, что хочешь сделать большой юбилейный альбом вроде выпускного. И собираешься поместить туда не только фотографии, но и краткие жизнеописания. Такая работа требует времени, и никто не удивится, что ты взялась за нее заранее.

— Насчет фотографий ты хорошо придумала, — одобрила я. — Можно будет подсунуть их знакомым убиенного — глядишь, кого-нибудь признают.

— Дерзай, — разрешила Надежда. — Для почина могу предложить тебе свою.

Я опешила.

— Ты что, Надька, рехнулась? Ты думаешь, я и тебя подозреваю? Да разве я пришла бы к тебе в таком разе?

— Все равно возьми, — настаивала она. — Вдруг девицы поинтересуются, откуда у тебя их адреса. Ты же сошлешься на меня, верно? Стало быть, моя фотография должна быть у тебя в первую очередь. Для достоверности.

Сытые и довольные, возвратились мы домой, где маялся голодный и встревоженный Генрих.

— Хоть бы записку оставила! — упрекнул он меня, узнав, чем мы занимались. — А то прихожу — никого нет. Куда подевались — неизвестно. Мне кусок в горло не лезет.

Я виновато потрусила на кухню разогревать ужин.

Мы сидели за столом, внимая умиротворенному Генриху, который живописал свою одиссею по кабинетам столоначальников, когда наши посиделки прервал приход Прошки. Он явился мрачный, злой и со свертком под мышкой. Генрих бросил единственный взгляд на его угрюмую физиономию и позвал:

— Садись перекуси со мной.

— Не хочется, — буркнул Прошка из прихожей.

Я чуть не свалилась с табурета. Прошка, отвергающий предложение перекусить, — феномен столь же дикий, как церемониймейстер, ковыряющий в носу на приеме у английской королевы.

— Немедленно вызываю «скорую»! — объявила я.

— Себе вызывай! — огрызнулся Прошка.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — вкрадчиво поинтересовался Генрих.

— Превосходно.

— А чего же тогда такой мрачный?

— Штаны не налезают! — Прошка с досадой швырнул сверток на галошницу. — Левисы! Только в мае купил. Сидели как влитые, а теперь…

— Ничего, сейчас налезут, — пообещала я, закатывая несуществующие рукава. — Я тебе такой массаж устрою, мигом пять кило скинешь! Какого черта ты нас пугаешь? По-твоему, нам без тебя переживаний мало?

— А по чьей милости их много? — тут же воспрял Прошка. — Кто виноват, что твой путь устлан трупами, а вокруг рыщут легавые? Еще бы им не рыскать! Пусть у них мозжечок вместо мозга, но даже мозжечком нельзя не дотумкать, что твоя изоляция обеспечит небывалый спад преступности. Не понимаю, зачем мы суетимся, пытаясь тебя выгородить?

— Что-то я не замечала, чтобы ты пытался меня выгородить. Вчера, к примеру, ты вовсю убеждал опера в моей кровожадности. А сегодня, похоже, моя судьба вообще перестала тебя волновать. Ясное дело, штаны, не налезающие на растолстевшую задницу, — куда более достойная причина для тревоги!

Увидев, как Прошка наливается дурной кровью, Леша с Генрихом мастерски перевели стрелку на безопасную колею под самым носом разогнавшегося локомотива.