— Стало быть, лейтенант? — пробормотал Борис, усаживаясь. — А на вид тебя и за курсанта не примешь. Ладно, ладно, не хмурься, я любя. Ну, здравствуй, племя молодое, незнакомое!

Они заказали по паре пива, жареную картошку и баранью отбивную. Пиво принесли сразу.

— Рассказывай, — сказал Халецкий, хлебнув пены.

Санин начал с самого начала — со смерти Уваровой, тело которой нашли тинейджеры в парке. Подробно перечислил все факты, указывающие на самоубийство, потом рассказал о дневнике, найденном троюродной сестрой покойницы, о своих безуспешных попытках добраться до таинственного В. через знакомых Уваровой, о других похожих самоубийствах, которые он раскопал в оперативных сводках за последние несколько месяцев, о своих мытарствах в поисках хоть одного сведущего свидетеля. Наконец добрался до убийства Метенко и блокнота, найденного рядом с местом преступления.

Тут как раз подоспело горячее. Пока девушка расставляла тарелки, они молча курили, а когда та отошла, Халецкий протянул руку за списком.

— Та-ак! — сказал он, смачно раздавив сигарету. — Расторопная Варвара успела влезть и сюда. Теперь Песич точно свернет ей шею. — И, поймав недоуменный взгляд Санина, пояснил: — Песич — это наш боевой командир. Варвара… О, про Варвару нужно рассказывать долго!

— Я бы не возражал послушать, — робко сказал Санин.

Халецкий бросил на него острый взгляд.

— Ого! Вижу, ты уже познакомился с мадемуазель. Хотя я мог бы и сразу сообразить — как бы иначе ты узнал об Анненском? Что, зацепила тебя барышня? Да ладно, не красней, я шучу. Мне понятен твой интерес, я и сам был заинтригован, когда с ней познакомился. Было это… да, два с половиной года назад. Нас познакомил мой соратник, Федька Селезнев. Хороший парень, но сно-об! У нас в отделе народ все больше простой, мы университетов не кончали, а Федюня у нас интеллигент — из самого что ни на есть МГУ выходец. Он нашей дружной компашки сторонился, всякими там «будьте любезны» и «премного благодарен» дистанцию держал. А тут вдруг врывается к нашему Песичу в слезах и соплях и переходит на родную русскую речь. Невесту, говорит, у меня в Питере похитили, и, если ты, гад ползучий, меня туда не отпустишь, я сдам тебя в ближайший общепит на свинину. Песич, старый матерщинник, натурально, теряет дар речи и машет ручкой — дескать, езжай, голубь, езжай! Потом звонит мне Селезнев из Питера и просит, нормально так, без всяких цирлих-манирлих: «Помоги, брат! Я тебе по гроб жизни буду обязан». Ну, помог я ему, чем сумел. Спас он свою барышню. «Давай, Федя, возвращай должок, — говорю я ему. — Веди меня в ресторацию и знакомь со своей невестой». Он смутился чуть не до слез. Понимаешь, говорит, какое дело, Семеныч… Познакомить-то я вас познакомлю, да только она мне никакая не невеста. Это я Песичу лапшу на уши вешал, чтоб отпустил. «Вот те раз! — говорю. — Темнишь ты что-то, Михалыч. Чего ж ты так убивался, если она тебе не невеста?» Этого, говорит, я тебе объяснить не могу. Вот увидишь ее, может, сам проникнешься, поймешь.

Но тут он неправ был. Увидев ее, я вообще перестал что-либо понимать. Эта чертова кукла так мне крышу поправила, как при сотрясении мозга! Поверишь ли, Андрюня, раньше я мнил себя знатоком женской души. Сам видишь, рожа у меня — не ахти, да и росточком не вышел, а баб-с люблю, водится за мной такой грешок. Так я пути к ихним сердцам с малолетства разведывал, себя не жалеючи. А тут такой казус…

Сижу я, значится, в ресторации, смотрю на эту девицу и ни черта не понимаю: то ли она надо мной смеется, то ли мне хамит, то ли ей моя интересная личность совершенно до лампочки. Сначала я решил — ненормальная.