– Раз на раз, – ответил Йорик, которому в последние дни ни на каких других дам, кроме Эфы смотреть не хотелось. – И должен заметить, что Десятиградье пока еще не эталон для всего цивилизованного мира.

– Пока еще. Мы над этим работаем. А парень неплохо играет, – де Фокс глянул на развлекающего почтенных гостей музыканта. – Даже слушать не противно.

Парень еще и пел, но пел он на гиеньском языке, так что вряд ли де Фокс понимал больше, чем одно слово из пяти. Йорик понимал, и даже узнавал песни и баллады, несмотря на то, что певец не всегда считал нужным объявлять имена авторов. Сколько‑то там, наверное, было и его собственных текстов, но в основном заимствования, как и принято у этой братии. Таскают друг у друга, не стесняясь, порой всерьез схлестываются, оспаривая авторство наиболее известных песен, а в конечном итоге, присвоение чужого текста и его обработка идут песням только на пользу. Это как огранка самоцвета…

– Слушай, а гномы гранят самоцветы? – поинтересовался Йорик.

– Гранят, но оставляют себе. Или вкладывают вместо сердца тем, кто заключает с ними сделку. Там, я тебе скажу, еще те самоцветы. В украшениях, которые я везу для Легенды, как раз такие.

Музыкант сделал паузу, глотнул из кружки и вновь ударил по струнам. Йорик аж передернулся: вот эту мелодию он определенно знал, хотя различить первоначальный вариант за чужой обработкой было непросто, а уж текст, в переводе с удентальского на гиеньский исказился до неузнаваемости. И, конечно, певчий засранец снова не потрудился указать автора.

Моя госпожа боится моей

печальной любви.

Моя госпожа не желает слышать

звона моих шагов.

Она запирает ставни в донжоне,

где ветер на струнах листвы

голубого плюща

напевает песню

о скором явленье снегов.

– Зачем? – спросил Йорик, просто чтобы отвлечься.

– Что зачем? – де Фокс явно тоже прислушивался к музыке, и хорошо еще, что не понимал слов.

– Камни вместо сердца?

– А, ты о гномах… Им, чтобы делать свои шедевры, нужны эмоции. Говорят, что им нужна душа, но это вряд ли, не думаю, что у гномов достанет возможностей отнять у человека душу. А вот сердца они забирают. Используют как один из ингредиентов в чародейских составах. Не себя же расходовать – этак и помереть можно.

Свирепые стражи приходят,

стражи с ликами мертвых гиен.

На плечи мне опускают руки,

утонувшие в стали колец.

– А вот и свирепые стражи, – прокомментировал де Фокс.

Йорик, впрочем, и без него увидел вошедших в зал оризов[36]. Форменные значки, кожаные доспехи, короткие копья. И неприятное выражение лиц. Двое – относительно молодые парни, хотя, в войне, наверное, поучаствовать успели. Третий, с нашивками капрала, – пожилой дядька, годам к сорока.

Они ведут меня по мосту через ров

к дороге, ведущей в Гиень.

С каким‑то отчаянным мужеством завопил, сбившийся было музыкант.

Они велят мне уйти –

и вот нас двое. Я и сумрачный лес.

Йорик не собирался вмешиваться. Если нашелся дурень, готовый распевать запрещенные песни в самом центре столицы Гиени, то это его, дурня, неприятности и головная боль.

– Кае готтрне тассел ?[37] – услышал он.

Ответить не успел.

Трое оризов пересекли зал, и старший положил руку на гриф лютни, прижав струны. Музыка смолкла. В зале послышалось несколько недовольных возгласов, но капрал не обратил на них внимания.