– Ты чего? – удивился шефанго, опуская оружие так, чтобы странная тварь, если прыгнет, сама нанизалась на лезвие.

– Ы‑ы… – ответила тварь. И от страха залязгала зубами. Ничего такими зубами, кстати, действительно, острыми, но не столь впечатляющими как у шефанго. А клыков и вовсе почти не видно. Губы тонкие, нос – пуговкой, глаза раскосые, с вертикальным зрачком. И уши‑то какие – залюбуешься: в ладонь длиной, и все в зеленом пухе, мягком даже на вид.

– Эй, – Эльрик присел, чтобы оказаться с людоедкой на одном уровне – так успокаивают детей и собак, может, и для твари сгодится? Меч он, правда, держал по‑прежнему твердо. – Что случилось‑то? Ну, подумаешь, промазала чуток. Попробуй еще раз, может, лучше выйдет.

Тут‑то он и понял, что случилось. Дошло до него. Тварь там, не тварь, а «грау», боевая улыбка, произвела на нее такой же эффект как на любого смертного. Вообще‑то, считалось, что на духов, к которым относились и твари вроде этой, «грау», действительно похожая на улыбку, не действует никак. У духов соответствующие органы восприятия отсутствуют.

Ничего себе… улыбнулся, называется.

Хотя, если дух принимает облик смертного, то, может, и с чувствительностью у него становится, как у смертных. В данном случае – как у людей. Ну, похуже, конечно, чем у людей – люди от «грау» и в обморок хлопнуться могут, но не хуже чем у эльфов, это точно.

– Т‑ты… – она села на пятки, всхлипнула и вдруг заревела в голос, некрасиво скривив личико. – Ты что… сразу не мог… сказать? – неразборчиво доносилось сквозь всхлипы, – я и так… мне холодно… голодно… а еще смеются… ы‑ы…

– Вот дуреха, – утешать ее Эльрик не собирался, вообще не собирался близко подпускать, – о чем я тебе сразу не сказал?

– Сам… дурак, – она снова всхлипнула, но, обидевшись на «дуреху», почти перестала плакать, – не сказал, что ты наш. Я думала ты человек.

– Ну, и кто тебе виноват? Реветь‑то чего?

– Испуга‑алась, – она снова наладилась удариться в слезы, так что Эльрик пренебрег безопасностью и слегка встряхнул собеседницу за плечо:

– Перестань реветь! Сейчас‑то уже не боишься, раз дураком обзываешься.

– Боюсь, – она надулась и дернула носом, – ты посмотри на себя, сам испугаешься.

Она дернула носом еще раз. Замерла. Осторожно принюхалась.

– Ой‑ой, – пробормотала, явно намереваясь отползти еще дальше, и отползла бы, не держи ее Эльрик за плечо, – ты кто, а? Я таких и не знаю. От тебя пахнет богом.

– Демоном, – отрезал Эльрик. – А ты кто такая?

– Я Таус, а здесь меня Блазней зовут. Потому что блазнюсь.

– Блазнишься, выманиваешь и жрешь. Понятно. Что ты про людей говорила, тех, которые раненого везут. Далеко они?

– Там, – Блазня махнула рукой на юго‑восток, – далеко? Не знаю. Если я пойду, то до ночи там буду. Ты их убьешь? А мне оставишь хоть одного, а? Я бы тебя проводила.

– А я бы тебе голову отсек, – серьезно сказал Эльрик, – не хватало еще людоедок кормить.

– Так ведь зима, – она пригорюнилась, – мне бы спать зимой‑то. А весной бы меня разбудили, и кормить бы стали, и песенки мне пели, чтобы я веселилась.

– Ну, и чего тебе не спится?

– Не знаю, – ответила Блазня так жалобно, что, людоедка или нет, но Эльрик ей посочувствовал, – я проснулась здесь, не знаю где.