— Хочешь сказать, что моя помощь в экспериментах тебе более не требуется?

— По большей части. — Марагос уже узнал и увидел в отношении пространства всё, что хотел, к нынешнему моменту разобравшись со всеми появившимися за тысячи лет его жизни вопросами. Новые же появляться не торопились, из-за чего прошлым днём был проведён последний запланированный эксперимент. Импровизировать же учёный и исследователь не хотел, так как это действо — импровизация — выдавало ценные результаты слишком уж нестабильно. — По крайней мере, прямо сейчас у меня банально нет никаких идей касательно этих самых экспериментов с твоим участием.

— Удивительно. — Элин хмыкнул. — И чем же ты планируешь заниматься дальше, раз уж пустоты для тебя не существует?

— Займусь изучением твоей плоти, раз уж она, как ты считаешь, близка к таковой у симбионтов. Её свойства весьма интересны даже в отрыве от боевого применения, а возможность просто преобразовать сравнительно слабое человеческое тело в подобие твоего дорогого стоит. — Элин на мгновение представил себе, что было бы, попадись ему в руки такой материал. Интересный, новый, перспективный и никому кроме тебя не доступный… — А после, если всё удастся, подготовлю сюрприз для своих многоуважаемых коллег. Докажу, что в случае с по меньшей мере анимусами мозг — не такой уж и ценный орган, которым мы явно не мыслим.

— Это ощущается и безо всяких доказательств. — Бросил перерождённый, припомнив, как не далее чем четыре месяца назад он совершенно случайно, прямо во время очередной медитации обнаружил себя в несколько непривычной форме. Вся верхняя половина его тела буквально поплыла, и особенно сильно досталось голове с, собственно, мозгом. Остался ли в той чёрной массе мозг? Маловероятно. Лишился ли анимус способности ясно и чётко мыслить? Совершенно точно нет. Единственным побочным эффектом можно было считать лишь некую приглушённость, оторванность от органов чувств, задержку их поступления в сознание, но это лишь открывало новые горизонты для дальнейших исследований.

— Ощущения никогда не принимались во внимание кем-то кроме того, кто эти ощущения испытывает. И даже так, опираться на них — позор для настоящего учёного. — Менторским тоном поведал Марагос, в глазах которого буйной жизнью цвела ехидца. Ему нравилась вся эта суть постановка, главные, — и единственные, — роли в которой выполняли существа, в простом человеческом общении едва ли нуждающиеся. Эти двое могли неделями не выходить за рамки исключительно рабочих обсуждений, но время от времени они нет-нет, да уходили в сторону. — И почему-то мне кажется, что наука твоего мира до этого ещё не дошла…

— Кажется? Я весьма подробно описал тебе действующую систему, которая системой как таковой не является. — Родной безымянный мир Элина пока не дошёл до того, что Марагос называл единой научной системой. И причин тому была масса, начиная от банальной стагнации ввиду нахождения человечества в подвешенном состоянии, и заканчивая жёстким разделением на десятки условных школ, исключающих обмен знаниями друг с другом и оттого теряющие львиную долю потенциальных возможностей в целом. На фоне достижений истинного человечества, — как Элин про себя называл эту цивилизацию, так же не определившуюся с единым самоназванием, — всё это просто не котировалось. — Как говорил и о важности в обучении именно ощущений. И, раз уж мы заговорили об этом, “твоя” наука тоже не может ответить на все интересующие любого анимуса вопросы.

— Если наука сможет ответить на любые вопросы, то познавший её автоматически станет богом. — Резко став куда серьёзнее, подытожил Марагос. — К этому все мы и стремимся.

— При всей несомненной пользе науки, анимусов в моём мире немногим меньше, чем во всех мирах твоего народа.