– Не стреляйте, сдаюсь!

Святые яйца, вроде бы докричался до них! Воцарилась подозрительная тишина, но Марту я по-прежнему слышал, звук не пропал.

– …Заседает Конгресс США… Чтобы насолить Европе, они из вредности рассмотрят вопрос о легализации родильных домов…

В диспетчерскую на полусогнутых входили отчаянные ребята. Их было так много, что мне за них стало прямо-таки стыдно… Я швырнул на пол остатки арсенала.

«Красная опасность. Стабильность передачи ниже критического…»- Лечь лицом на пол!..

«Предупреждение: массовые несанкционированные подключения…»

– Вы ранены, месье президент?

– Макс, они пожирают Город…

– Вы слышите?! Кто-нибудь, перекройте канал!

– Лежи, не шевелись, руки за спину! «Доклад резервного харда. Основной управляющий контур вышел из строя…»

– Шарль, это Севаж. Где ваши киллеры, срочно направьте всех в нэт! Что значит «боятся»?..

Угасающий голос сквозь треск статики, сквозь топот ног, сквозь бурчание огнетушителей. А может, мне только почудилось, – в тишине, после шума, чего не напридумываешь…

– …А она пикантная девочка, Макс, эта твоя чернявенькая…

– …Я бы тоже не отказался иметь сына от такой пташки…

– …Как темно… Завтра будет светло…

24. Еще не коней

Пятилетний сын Любы Зинуля несется, высунув язык, на своем размалеванном под мотоцикл велосипеде, в шлеме, наколенниках, рот до ушей… Всякий раз, когда он подлетает в воздух над короткой бетонной горкой, я инстинктивно дергаюсь. Черти, не могли для малышей сделать аттракцион поспокойнее!

– Дядя Максим, это клево! – хохочет он, скатываясь с последнего препятствия. – Иначе будет не так клево, если знаешь, когда упадешь.

Я прекрасно понимаю, что малыш прав, но все равно волнуюсь, когда мамаша оставляет его на мое попечение. С другой стороны, я знаю, что с сыном Зинули ничего страшного случиться не может, и моя бестолковая охрана ему ни к чему. Он уже прожил свою жизнь и сделал свои открытия. Я не умею играть с детьми, зато у нас с Антохой общая тайна. Мы вместе сделали Железную тетрадь.

Антоха, высунув язык, затачивает надфиль. Не так-то просто корябать буквы на железе.

– Дядя Максим, а кому мы отправим железяку? Мне?

– Возможно, тебе, а возможно, она не достанется никому конкретно, – честно отвечаю я. – Просто пусть отправится в будущее, в далекое светлое завтра.

– Дядя Максим, а почему про будущее говорят «светлое завтра»? Никто же там не был, вдруг там нет ничего светлого?

– Потому что люди не смогли бы жить, если бы знали, что будущее сложится для них плохо.

Он водит инструментом и размышляет. Мне нравится, что он учится думать.

– Значит, ты тоже живешь потому, что не знаешь, какое будет завтра?

Я щурюсь на солнце и ищу свои темные очки.

– Как раз наоборот. Я знаю, что будет, потому и живу. Наточил? Давай сюда…

– А что будет, что?

– Все, иди покатайся, а мы с дядей Владом еще посидим.

– Что будет, дядя Максим, ну, скажи!

Он умеет приставать, как банный лист. Хорошее упрямство, познавательное.

– Пока рановато. – Тетрадь лязгает о стол. – Попозже тебе скажу. Только, если не поймешь, чур, не переспрашивать, идет?

Он убегает, прихватив свою игрушечную «Ямаху».

Мы с Вукичем переглядываемся и смотрим ему вслед, заслонясь от солнца кепками.