Когда я натянул остальную мою одежду, я посмотрел на канцлера.

– Я сделал то, за что брался, Голос правительницы, – формально обратился я к ней. – Это принято?

– Принято, – коротко ответил он и отвернулся, разомкнув своим уходом кольцо смотревших на меня. Я заметил, что два мечника не ушли, хотя и сохраняли дистанцию.

Мне принесли еду, и я разделил ее с Мурри, прежде чем отвести его к небольшой палатке, отданной в мое распоряжение.

Ту ночь мы спали вместе. Во Фноссисе путешествуют по большей части днем, поскольку почва его слишком ненадежна, чтобы ехать не под ярким, хотя и мучительно палящим солнцем.

Заснуть мне оказалось нелегко. Я не мог поделиться своими сомнениями с Мурри. Он лежал, свернувшись калачиком, положив перевязанную голову на передние лапы, и уже спал. Если утром зрение все еще не вернется к нему…

Я должен был отправляться в Азенгир, в эту опасную пустыню пересыхающих соляных озер. Страшную для любого, кроме, пожалуй, тех, кто живет в этой самой жестокой из всех наших земель. Ни один песчаный кот туда не заходил. Ни один зверь, за исключением вездесущих крыс. Я не осмеливался взять с собой Мурри, поскольку не верил, что те, кто едет со мной, позаботятся о коте, если я погибну. Не мог я и оставить его здесь слепым и беспомощным. Все теперь зависит от того, подействует ли лекарство.

Мое тело ныло от усталости, и сон поглотил меня, несмотря на все размышления и тревоги, осадившие мой разум.

Во сне я увидел свет. Не палящие лучи солнца – светильники, мягкие, каким‑то образом даже успокаивающие после испытания в огненных горах. Я стоял на полированном деревянном полу, но шевельнуться не мог. Откуда‑то сверху появились руки, ясно вырисовавшись в лучах ламп, достаточно большие, чтобы уместить в горсти все мое тело.

Они держали что‑то покрытое золотистым мехом и поставили рядом со мной – это оказался Мурри. Глаза его, полные живого сияния, не были закрыты повязкой. Но когда его поставили здесь, он не шевельнулся, словно был фигуркой вроде той рубиновой кошки, которую я вынес из горного храма.

Теперь руки опустились на поверхность передо мной, и я рассмотрел их. На каждом пальце было надето кольцо, достаточно широкое, чтобы служить мне поясом. На каждом из колец был свой узор. На них были изображены голова мужчины в воинском парике, женщина в богато украшенной короне, ориксен со сверкающими серебром острыми рогами, яке, свернувшаяся во сне когти, само гибкое тело которой и образовывало кольцо. Эти были на  одной руке. На другой было подобие кошачьей маски с моей подвески, рядом вторая женщина в короне, дальше нечто, что оказалось не головой или лицом, а замысловатым символом, затем кинжал, выдающийся в обе стороны вдоль пальца за пределы ободка кольца, и, наконец, что‑то, могущее изображать только свиток высшего учения, какой каждая семья хранила в своих архивах.

Некоторое время эти руки лежали неподвижно, затем чуть приподнялись, и пальцы задвигались, не соединяясь вместе, как будто к ним были привязаны нити, которые следовало сплести в единый узор. Затем меня объяла тьма, а вслед за ней появились свет, звуки просыпающегося лагеря и тревожная барабанная дробь.

Мурри сидел у входа в нашу маленькую палатку. Повязка была на месте. Но он чуть повернул ко мне голову.

– Хочу увидеть…

Если только сможешь, подумал я, но не стал говорить этого вслух. Вместо этого я дернул узел, удерживающий повязку, и та упала с его глаз. Мне его глаза снова показались нормальными, но могли ли они видеть…

Мурри посмотрел долгим взглядом, так свойственным его роду, а затем издал звук, похожий на глубокий вздох:

– Я вижу!

Я обнял его и зарылся лицом в густой мех на его загривке.