Имели ли мои слова какое‑то значение для них? Я не мог быть в этом уверен. Однако предводитель отряда воинов махнул им рукой, и те опустили луки.

Мы вместе спустились вниз. Земля тут, к счастью, была довольно гладкой, и даже Мурри, хотя и ничего не видел, уверенно ставил лапы. Так мы спустились на настолько ровную землю, насколько возможно в этой стране.

Я остановился на расстоянии выпада клинка от тех, кто смотрел на меня. Сунув руку за пазуху, я достал рубиновую кошку и, когда канцлер не сделала попытки взять ее из моих рук, поставил ее на землю.

– У вас есть снадобья для ран, – сказал я. – Дайте их мне. Я выполнил ваше задание, так что вы, люди Фноссиса, не имеете более власти надо мной.

Канцлер сделала знак, и один из ее гвардейцев поднял рубиновую кошку, хотя все еще держал наготове обнаженный меч и смотрел на Мурри, словно боялся внезапного нападения.

Я протянул вперед руку и задрал рукав, показав запястье со шрамом от зубов.

– Он мой побратим по закону, знакомому всем воинам. Я ношу его знак. Дайте мне то, чем я смогу облегчить страдания моего брата.

Я твердо помнил две вещи. Во‑первых, соискатель в промежутках между испытаниями всегда сопровождается охраной и любая помощь, о которой он может попросить во время пути, ему беспрекословно оказывается. Во‑вторых, кровное побратимство было распространено среди воинов. И даже если они меня таковым и не считали, конечно, никто не мог отрицать боевых качеств Мурри.

Теперь я действовал так, словно это было самым обычным для меня делом. Я двинулся вперед, рукой все еще направляя Мурри, и воины расступались передо мной без единого слова, хотя у канцлера и ее гвардейцев был довольно мрачный вид.

Как бы то ни было, я привел песчаного кота в лагерь. Лекарь принес мне свой мешок, но всего лишь разложил свои запасы на земле и отступил, не став помогать мне. Я мог помочь Мурри только так, как много раз в прошлом делал для скота и котти. Среди содержимого мешка нашелся плотно закрытый горшочек с пастой, которую я опознал по запаху как средство первой помощи при ранениях. Подействует ли оно на глаза песчаного кота, я не знал, я мог только попробовать.

Зачерпнув кончиком пальца пасту, я размазал ее по покрытым желтой коркой векам. Затем из соседнего свертка вытащил мягкую тряпочку и, прикасаясь осторожно, как мог, стал снимать запекшуюся корку. Она сходила маленькими чешуйками, которые надо было осторожно удалять, чтобы они не попали в сам глаз, и это было нелегко. Но наконец я очистил веки Мурри от последней крошки. Песчаный кот все еще не открывал глаз. Я порылся в содержимом лекарского мешка, пока не нашел сверток, который был мягким на ощупь и откуда можно было отщипывать клочки пропитанных водой водорослей. Ими я дважды промыл веки Мурри и сел на корточки, все еще не избавившись от страха за его зрение,

– Брат, – тщательно выговорил я, – взгляни!

Глаза открылись. На мой взгляд, они, как всегда, казались круглыми драгоценными камнями с единственным штрихом тьмы посередине, который только и говорил о том, что они все же не просто камни, на которые так похожи.

Мурри дважды моргнул. Поднял лапу, словно чтобы умыться, но морды не коснулся.

– Вижу… немного…

Поскольку я не мог видеть этими пострадавшими глазами, я не знал, временное это ограничение или так останется навсегда. Я взял еще влажной пасты и размазал ее по длинной полосе ткани, явно предназначенной для перевязки. Мурри уже снова закрыл глаза, и я крепко завязал тряпочку с успокаивающей мазью на его глазах.

Только тогда я снял выданное мне одеяние рудокопа. Я был рад наконец избавиться от него. Теперь я остался в одних своих дорожных штанах. На моей груди покачивалась кошачья подвеска.

У меня за спиной послышалось какое‑то движение. Один из слуг канцлера принес остальную мою одежду, но положил ее чуть поодаль.