Моя работа упала в стороне незамеченной, я схватила маленький кусок мягкой ткани, смочила его в остатках зелья и, с силой прижав руку Равинги к ее собственному колену, поскольку она попыталась было вырваться, протерла влажным лоскутом рану, которая на самом деле была у другого человека.

Дважды Равинга шипела и пыталась освободиться, но я держала ее так, что вырваться она не могла. Отметина зарубцевалась, взбугрившись над изуродованной ею кожей. Я могла почувствовать под рукой эту распухшую красную плоть.

В моей гортани зародилось мелодичное мурлыканье, которое было частью исцеления. Я не могла воспользоваться флейтой, пока прижимала тряпочку к ее руке.

Я колебалась между двумя противоречивыми предположениями. Одно – что я сделала все как надо, другое – что я вмешалась в то, что лучше было бы оставить в покое. Сейчас рубцы уменьшались, бледнели, тревожная краснота уходила.

Из ниоткуда вдруг пришли слова, которые я не могла понять, хотя сама произнесла их. Странная рана на запястье Равинги начала исчезать. Мне не верилось, что она снова будет угрожать моей госпоже.

На ее коже остался только шрам. Я отложила тряпочку, которую использовала, поднесла к губам флейту и начала играть.

Я не беспокоилась о подборе нот, скорее они сами приходили ко мне, быстро сменяя одна другую, как если бы я бессознательно придерживалась музыкального узора, настолько хорошо мне известного, что я могла не думать о том, что играю.

Пока я играла, напряжение силы, перед которой я так благоговела и которой так боялась, ослабло. Голова Равинги упала на грудь, словно она выполнила задачу, которая едва‑едва была ей по силам.

Флейта замолкла. Я отняла ее от губ и сидела, держа ее в пальцах. Сейчас на правом запястье Равинги не было никаких отметин, но широкий браслет, который она всегда носила на левом предплечье, сполз, открывая шрам – старый, но неотличимый от того, что я видела. Глаза ее были закрыты, и она дышала ровно, как во время глубокого здорового сна.

Я посмотрела на кошачью голову, которую вышивала. Цитриновые глаза – я могла поклясться, что они были живыми! Я не могла объяснить, что мы сейчас вдвоем сделали, кроме того, что Равинга только что довела до завершения ритуал великой силы.

Жара и боль – разве что последняя была теперь слабее – легким ударом плети вернули мне память о том, кто я такой. Я уставился прямо перед собой. Надо мной раскинулось ночное небо. Огромный шершавый язык вылизывал мою щеку. Я увидел, что справа от меня лежит самка песчаного кота. В темноте ночи ясно виднелись только ее глаза, но они удержали меня взглядом, когда я попытался было поднять руку.

– Великая. – Мой голос прозвучал хриплым шепотом.

– Друг. – Моя голова раскалывалась, словно я много часов пытался понять смысл незнакомой мне речи. Я вскрикнул от удивления, поскольку был уверен, что это не сон, что я действительно улавливаю осмысленную речь в звуках, что исходят из горла этой огромной пушистой кошки.

Только мне было не до чудес. Я все еще был пленником недугов, обрушившихся на меня, когда клыки кошки сомкнулись па моем запястье.

Но мне показалось, что я слышу какую‑то музыку, что была мне знакома так давно, что уже стала частью меня самого.

Эти звуки взлетали и падали, и я словно видел разлетающуюся капельками воду, как от струйки, льющейся из горлышка кувшина в чашку.

Затем наконец наступила тишина, и я заснул.

9

Я лежал на спине, завернувшись в складки собственного плаща. Боль из запястья ушла. Я чувствовал себя радостным, довольным тем, что я здесь. Очередной сон? Нет, я был уверен, что это не так. Без сомнения, я слышал и понимал разговор песчаных котов моментом ранее, когда самка ушла, оставив своего супруга на страже.

Я – Клаверель‑ва‑Хинккель.