Он оторвал взгляд от звезд и перевел его на меня. Мне показалось, что в сумерках в них сверкнул золотистый отблеск – как у песчаного кота.

– Я не ищу Вапалу. – Его слова пробудили во мне тревогу, но почему и как – я не понимал.

– Некоторые не ищут судьбы, но она сама их находит. Делай, что хочешь, сын пустыни, но ты сам увидишь, что Вапала ждет тебя, как бы ты ни пытался ее избежать.

Он снова начал петь. Хотя каждое слово по отдельности было понятным, вместе они ни во что осмысленное не складывались:

Ярко‑желтый, золото солнца во славе, Черный, грязный, как дыханье смерти, кому служат крысы, пожирающие жертву. Маска кота, клык крысы – так это случится. Один и два – вместилища малых сил, объединены. Путь проложен, врата пройдены…

Голос его ослаб, стих. Затем он заговорил:

– Когда мы возвращаемся к Высшему Духу всего, мы ничего не можем взять с собой, кроме наших дарований, сомнений, страхов, слабостей и сил, с которыми мы приходим. Все, что мы берем, лежит здесь и здесь. – Он коснулся поочередно лба и груди.

Затем он поднял обеими руками кифонгг. Взял, как берут дитя своей крови, любимое и лелеемое. Затем протянул ее мне.

– Возьми, сын пустыни, верни ее туда, откуда она пришла. И скажи той, что ждет, что вмешательство уже началось и дороги назад нет.

Я принял арфу, тут же отложил ее в сторону и подхватил Кинрра, поскольку его стал колотить кашель и на губах его показалась кровь – сначала выступила каплями, потом хлынула струей. Когда я уложил его обратно, его глаза вновь обратились к звездам.

– Как‑то Малкуин высказал мысль, будто звезды – это иные миры. Если это так, то и там люди должны жить и умирать, быть вспоминаемыми, а затем забытыми. Кто был Калапд? – На этом вопросе его голос усилился.

– Я не слышал этого имени.

– Я не слышал этого имени, – передразнил он меня. – Забвение приходит легко со сменой времен года. Тот, кто стоял против Великой Тьмы, исчез из памяти, как ОНА и хотела, возможно, даже много быстрее. Я возлагаю это на тебя, сын пустыни, именем Занкана и Орба, именем Алмаза и Меча…

Я не мог остановить его и вздрогнул, понимая, что отныне лежит на мне – гейс. А если верить старинным преданиям, гейс умирающего – груз, который никто не стал бы брать на себя добровольно.

– Иди в Вапалу. – Его голос снова стал угасать. – Скажи… скажи госпоже моей, что я исполнил свою клятву, и пусть она выполнит свою. – Его голова упала мне на плечо, и с уст его сорвалась одинокая чистая и высокая нота песни, которая никогда не будет спета.

Я остался наедине с мертвым, и на мне лежало бремя, которого я не смог предотвратить. Значит, я должен идти в Вапалу.

14

В городе нет возможности избавиться от шума. Звон маленьких мобилен стал частью нашей жизни настолько, что мы просто забывали об их существовании. Но клацанье и лязг, царившие за стенами дома, казалось, сотрясали его до самого основания. Той ночью мы не могли спать, и Равинга решила занять время работой.

Мы занавесили все окна в комнате, и вряд ли наружу пробивался даже слабейший отблеск от наших светильников. Их было шесть, но три с каждого края стола, и в их сиянии ни одна мельчайшая деталь не могла укрыться от нашего внимания.

Гибкие пальцы Равинги ловко управлялись с иглой, с маленьким паяльником, с инструментами настолько маленькими, что их было трудно держать во время работы. Под ее руками приобретала форму фигурка человека.