Он взял инструмент и стал пощипывать струны, сначала с сомнением, затем все увереннее, так что даже я уловил нить предполагаемой мелодии.

– Что такое Плач Ласре? – спросил я, когда он закончил и застыл, бережно держа в руках арфу и глядя куда‑то мимо меня на плавно переходящие друг в друга краски скал.

– Это легенда. – Он резко выпрямился и стал заворачивать инструмент в его шелковое покрывало. Кинрр мог сам ходить в лохмотьях, но со своей любимой кифонгг обращался куда лучше. – Легенда, – повторил он, словно убеждая самого себя. – С древних времен осталось много преданий, мальчик. Большинство из них – откровенный вздор. Говорят, что прежде существовало некое знание, открытое нашему народу, которое давно забыто. Что были времена тьмы куда более страшной и непроглядной, чем любая ночь в нашей земле. И тогда Ласре отправился в самое сердце тьмы и там запел, и Высший Дух земли и всего, что на ней живет, вошел в него, и он развеял покровы тьмы. И в те времена все живое было родней друг другу – вот как ты, мальчик, утверждаешь, что ты родич своего громадного зверя… А что ты будешь делать с ним, когда пойдешь дальше? Таких, как он, убивают сразу, как только увидят.

Время от времени меня беспокоила та же мысль. Если я найду караванную тропу и пойду по ней в Вапалу, Мурри не сможет открыто сопровождать меня. Он окажется мишенью для любого стража границы, который его заметит.

Если ответ на этот вопрос и существовал, я не нашел его до того дня, когда яксы Кинрра вернулись из‑за скал. Они паслись то у пруда возле хижины Кинрра, то у другого, дальнего, за неровным каменным гребнем. Я получил ответ, когда пропал теленок и его мать задержалась искать его, испуская протяжные горестные крики и временами останавливаясь оглядеться.

Я вскочил на ноги, бросившись к сумке с камнями и праще, а посох уже был в моей руке. Хотя было еще только раннее утро, от скал поднимался жар. Я свистнул Мурри, и он мгновенно выскочил из‑за отрога, готовый действовать. Хотя на голых камнях трудно читать следы, стадо могло идти только по одному узкому проходу. Я успел недалеко уйти, когда нашел то место, где на уступе виднелись следы оползня.

Снизу не доносилось ни звука. Я лег на живот и пополз вперед, подобравшись к краю пропасти настолько близко, насколько посмел. Закрепив веревку на выступе скалы, я обвязал другой ее конец вокруг пояса и осторожно спустился через край расщелины.

Когда я вытравил остаток веревки, я услышал дикий визг. Земля вокруг полузасыпанного теленка шевелилась. Из нее выскакивали крысята и вцеплялись зубами в густую шерсть, чтобы добраться до желанного мяса. Я понял, что попал в ловушку – какая‑то крысиная самка устроила неподалеку свое подземное гнездо, и ее отродья, голодные с момента рождения, уже искали себе еду.

Я услышал наверху тревожный зов Мурри и быстро ответил ему, предупреждая об опасности. В этой полузасыпанной трещине было слишком мало места, чтобы песчаный кот мог здесь развернуться. Мы только помешали бы друг другу, если бы попытались драться здесь вдвоем.

Я прижался спиной к ближайшей стене расщелины и взялся за посох. По счастью, теснота мешала и крысам тоже, а эти еще и были слишком молоды и неопытны, хотя я видел и извивающееся тело их матки, пытающейся наброситься на меня первой.

Точно рассчитанный удар моего посоха опрокинул крысу, и тут же двое ее собственных детенышей вцепились в материнское горло. И тут я почувствовал, как веревка натянулась. Но я не осмеливался отвернуться, чтобы посмотреть, что происходит, и тем самым подставить спину остаткам голодной стаи.

Затем послышался крик, и сверху упал камень, приземлившись между мной и крысятами. Второй, нацеленный с большим риском, чуть не задел меня, и я понял, что вся помощь сверху, какая только возможна, уже близка.

Я последний раз взмахнул посохом, сунул его за пояс и повернулся к стене.