Снова наступила тишина.

– "Потопаю, похлопаю – беду уведу", – сказала Патриция.

– Питер, твоя очередь, – заметила Карина. – Ты где?

– "Ох, иссушила любовь меня", – с готовностью отозвался Питер.

– «Не кренись, моя лодка любви, не кренись», – продолжила Карина.

– Все хуже и хуже, – сказала Патриция. – Когда же мы споем: «Дом, наш милый дом»?

Вспомнить все это было невообразимо трудно, но еще труднее исполнить. Тем не менее с каким-то безрассудным отчаянием они заставляли свои голоса звучать. Они тщательно выговаривали каждое имя, но сознание неизбежно возвращалось к самым диким и фантастическим мыслям.

А время шло.

Серебряный квадрат света на полу переместился и теперь освещал мертвое лицо Рэндолфа Марча. За дверью взад-вперед шагал часовой. Моторная лодка, монотонно жужжа, сделала два или три рейса к берегу и обратно. Топанье матросов, таскавших грузы, стало постепенно затихать; их голоса превратились в далекий шепот, отрывистые команды стали редкими. Но появились новые звуки: плеск воды о металлические поверхности, отдаленные голоса, перемежавшиеся со скрипом чего-то тяжелого. Некоторое время было слышно какое-то гудение, но затем и оно затихло.

Не было необходимости в том, чтобы фиксировать каждую минуту. Но они понимали, как неумолимо быстро движется время и как мало его остается у них. И тем не менее никто из них не произнес вслух имени человека, голоса которого уже давно не было слышно.

Наконец Карина Лейс со вздохом сказала:

– Они, наверное, уже готовы к отплытию.

– Мы сделали все, что могли, – сказала Патриция Хольм.

– Эге, – произнес Хоппи Униатц, – эти морды не получили должного воспитания. Они уже все взмокли от жары, но надо сначала приложиться к бутылке и сделать пару затяжек. Никогда не видел работяг, которые могли бы, хлебнув, работать так, как я.

От присутствия стольких людей в комнате стояла страшная духота, она давила, словно пресс, затрудняя дыхание, сжимая мозг и превращая ясную мысль в туманный бред. Под полом, где стоял Питер Квентин, снова что-то прошуршало, – вероятно, змея. Во второй раз он услышал какую-то возню, затем послышался, слабый скрип, щелчок и затем глухой стук. Тени, которые, казалось, затаились в темноте, сейчас вновь задвигались. Но он не был в этом уверен.

Он сказал нервно:

– Не хочется тебе напоминать, но мы не обсуждали твое грязное прошлое. Мы играли в «слова», и теперь твоя очередь, Хоппи. Буквы Р-Е-Ф-Л. И вообще, я думаю, мы заберем тебя с собой в другую жизнь.

– О, – сказал Святой.

Никто не пошевелился. Стояла такая тишина, при которой звук булавки, упавшей на бархат, кажется оглушительным грохотом.

– Я бросаю вызов, – наконец сказал Питер. – Такого слова нет.

– «Рефольвер», – сказал Святой.

Снаружи послышались быстрые шаги, открылась дверь. Зажглась единственная лампочка.

У входа стоял Генрих Фрэд, позади него часовой. Его плотно сжатые губы скривились в усмешке, а бороздки на лице, идущие вниз от ноздрей, стали еще глубже. Он олицетворял собою месть.

– Мы уже отплываем, – сказал он. – Надеюсь, вы приятно провели время в ожидании собственного отплытия.