— Я брошусь ей в ноги. Буду умолять ее попробовать еще раз, — горячо продолжал император, не сводя взгляда с дочери. — Привезу магов, которые будут поддерживать ее, пока она станет тебя лечить… Слышишь? Мы обязательно попробуем еще раз. Я верю, что…

В гостиной висела вязкая тишина, изредка прерываемая стуком вязальных спиц. Захарьина сидела в кресле с отсутствующим видом, снова и снова пытаясь взяться за вязание. Это занятие всегда ее успокаивало и приводило ее мысли в порядок. Казалось бы, посидишь так со спицами, пройдешь несколько рядов и все стало по-другому: исчезали беспокоившие заботы, пропадали грустные мысли, все становилось чуть проще и легче. Только сегодня все было иначе. Женщина уже больше часа терзала вязание: проходила ряд за рядом, выходило вкривь и вкось, распускала и снова вязала. Долгожданное облегчение так и не приходило. В душе, по-прежнему, лежала тяжесть, от которой на стенку хотелось лезть.

На софе со своими игрушками возилась Мила. Чувствуя состояние матери, она вела себя тихо: не смеялась, не прыгала и, вообще, не издавала громких криков, которых в другое время было предостаточно. Только в какой-то момент такое несвойственное ей времяпровождение девочке наскучило. Она начала бросать на маму выжидательные взгляды, словно проверяя, а не улучшилось ли у той настроение.

— Балсик, плохой, — начала она трепать за холку крупного львенка-игрушку красивого фиолетового окраса. — Зачем ты сумись? Нельзя суметь, — игрушку поднесла к своему лицу, словно разговаривал с ним. — А я не сумлю, Мила. Мне плосто скусно. А ты не знаешь где Алесей? — уже вроде бы как у нее спрашивал Барсик. — Я осень по нему соскучился. Он бы со мной поиглал.

Все эти разговора Мила вела ровно таким голосом, чтобы мама услышала. Сама же при этом бросала на нее хитрые взгляды. Мол, я тут не причем. Это все Барсик так громко разговаривает. Столь неприкрытое лукавство в чистом виде не стало для Захарьиной сюрпризом. Дочь уже не раз так поступала.

— Что ты Балсик про Алесея говолись?!Тозе не знаесь где он, — в голосе ее слышалось огорчение. Постепенно девочка все настойчивее и настойчивее бросала на маму взгляды. Видно теряла терпение и вот-вот должна была уже напрямую спросить о парне.

Захарьина со вздохом отложила вязание на столик. С такой егозой в доме спокойно не посидишь. Рано или поздно Мила начнет к ней приставать с вопросами. Женщине же и ответить пока нечего.

— Мила! Хватит там с игрушками возиться. Положи своего Барсика. Все ушки ему уже, наверное, оборвала, — решительно хлопнула она в ладоши, привлекая внимание дочери. — Уточек покормить не хочешь?

Кроха тут же вскочила на ноги и задорно тряхнула головой с кудряшками. Конечно, хотела покормить уточек. Кто в здравом уме, не захочет этого? Индоутки были практически ручные и сами едва не запрыгивали на ручки, едва увидев в них горбушку хлеба. Возня с ними у Милы всякий раз вызывала кучу радостных эмоций и превращалась в настоящий праздник: гремел звонкий смех, слышалось кряканье и хлопанье крыльев.

— Возьми побольше хлебушка. И не забудь, что у утки-папы крылышко еще не зажило, — девочка, пританцовывая на месте, кивала на каждое материно слово. — Еще теплее оденься…

Последнее летело уже вслед. Превратившаяся в самый настоящий вихрь, девочка оказалась у стола с хлебницей, через мгновение у вешалки со своей шубейкой. Натянув одежду, она что-то прокричала матери и хлопнула входной дверью.

Захарьина же грустно улыбнулась в ответ. Поднялась с места и пошла к вделанному в стену бару, где у нее хранился алкоголь. Ей нужно было срочно выпить что-то крепкое. Поэтому и отправила Милу кормить уток на улицу. Незачем было ребенку видеть, как мама пьет.