— … Нужно сделать лишь самую мелочь — победить самого себя, — шептала Захарьина, медленно смакуя вино. — Постарайся, Лёша, постарайся… Другого пути все равно нет. Только так и никак иначе…

Что греха таить, понравился ей этот парнишка. Не чувствовалась в нем гнильцы. Весь он был какой-то настоящий, естественный. С другим разговариваешь и сразу видишь, что твой собеседник какой-то несуразный, словно склеенный из разных кусочков. Алексей же был другим — непростым, скрытным, но абсолютно цельным. Казалось, подростка вырезали из целого куска камня и по нему лишь немного прошлись инструментом скульптура. Эта цельность проявлялась буквально во всем — в том, как он двигался; как разговаривал, как играл с Милой, как кормил их животных. Движения его были раскованными, идущими изнутри. Он не заставлял себя двигаться или что-то делать; просто делал это.

— И Мила ведь к нему прикипела. Как привязанная за ним ходит, — сама с собой разговаривала она, гуляя взглядом по разбросанным по дивану мягким игрушкам. Ей вспомнилось, как Мила и Алексей со смехом возились на полу у большого камина. Дочь в такие моменты превращалась в настоящую егозу, в вихрь радостных эмоций, который устраивал в комнате самый настоящий разгром. — А она чужих не любит. На дух не переносит… С ним же у них как-то все сложилось.

И это тоже повлияло на ее решение взять парня в ученики. Ведь дочка была довольно сильным эмпатом и нередко чувствовало такое, о чем сама целительница даже не догадывалась. Наверное, поэтому нарисованные ею картинки оказывали на людей и животных такой эффект. Мила своими эмоциями буквально «оживляла» свои рисунки.

В этот момент дверь резко распахнулась и с волной морозного воздуха внутрь влетела раскрасневшаяся девочка. С счастливым смехом, громко топая башмаками, она разделась и бросилась к матери.

— Мама! Мама! Я утосек поколмила, — Захарьина едва успела бокал с вином на стол поставить, как ей на колени уже взгромоздилась дочь. — Они сипели, клыльями хлопали! — махала кроха руками, показывая, как индоутки махали крыльями. — А папа-утка других кусал. Сипел и в сею кусал. А еще лапками топал. Сердился, наверное. Уточки все скушали, а ему ничего не оставили…

Захарьина с трудом сохранила серьезное выражение лица. Уголки ее рта так и норовили взлететь кверху. Уж больно уморительно было слушать догадки девочки по поводу странного поведения самца, который, следуя инстинкту, просто спаривался.

— Мозет заклыть его в клетку, стобы он утосек не бил? Он плямо сильно злой. То одну утоську куснет, то длугую кусьнет, — женщина заулыбалась, больше не в силах сдерживаться. Идея изолировать самца по причине его излишней любвеобильности показалась ей особенно смешной. Такой принцип можно ведь применить и к некоторым представителям рода человеческого, вдруг подумалось Захарьиной. Последнее ее еще сильнее развеселило.

— Не бойся. Не будет он больше уток кусать. Я прослежу, — улыбалась она, любуясь дочкой, искренне переживавшей за бедных уточек. Только сейчас нужно было отвлечь ее, иначе Мила еще долго будет сокрушаться о тяжелой судьбе птиц и ругать жестокого папу-утку. — Дочь, ты рисунки свои не покажешь? Те, которые с выставки. Заодно расскажешь, как все прошло.

Та кивнула кудрявой головкой и, моментально выбросив из памяти уток, помчалась за папкой с рисунками. Кто откажется похвалиться своими успехами? Мила явно была не из таких.

Вскоре они с матерью уже рассматривали ее рисунки. Кроха едва не цвела от удовольствия, слушая, как ее хвалят. Едва только женщина умолкала, чтобы перевести дух, как Мила тут же протягивала ей новый рисунок, еще лучше предыдущего.