Теперь эти слова удерживал лист почтовой бумаги – и Арабелла не просто читала, а перебирала их по одному: они казались ей тяжелыми и легкими, гладкими и шершавыми. Они были разноцветными бусинами, которые можно катать по песку или нанизывать на прочную нитку. Слова! Раньше она щелкала их, как орешки, стуча кончиками пальцев по клавишам компьютера. Теперь же – любовалась каждым изгибом букв, написанных его рукой, и слова казались ей совсем другими: каждое было частью того, кто их написал.

Те слова, что торопливо выскакивали из-под ее пальцев, уносили с собой частицы ее души – и вот она разлетелась легкими облачками в вихре тиражей, которыми разошлись ее книги. Как часто она сорила словами, торопясь скорее описать свое недавнее видение – а зачем? Чтобы прославиться? Добиться любви случайных читателей? Но ведь она не написала ни единого слова, которым бы кто-нибудь дорожил так же, как она сейчас дорожит словами из письма Дэна!

Проведя всего несколько дней в Труро, она на многое взглянула иначе – словно привычка к обыденным для нее вещам внезапно изменила ей. Реклама ее романов, пресловутая «билд-ап», которая предполагала постоянное мелькание Арабеллы на телеэкране, бесконечный поток глупейших вопросов и праздного любопытства, которое культивировали в читателях ее менеджеры – все это показалось ей совершенно ненужным, более того – невыносимым. И хотя Фил Квикли уже немало сделал для того, чтобы избавить ее от безвкусицы, пытаясь создавать имидж Арабеллы Пенлайон с помощью более тонких рекламных приемов, пестрый шлейф ее прежних образов все равно тянулся за ней, время от времени всплывая в прессе.

Она уже начала болезненно вздрагивать, находя в компьютере очередное послание от добросовестного Фила, который честно отрабатывал свои деньги, каждый день подбрасывая ей что-нибудь новенькое. Она теряла способность чувствовать вкус жизни «на виду» и теперь брезгливо пережевывала остатки.

Она вспомнила небо и звезды за порогом злосчастного свинг-клуба, которые выдернули ее из дурной круговерти, заставив остановиться, оглянувшись в прошлое… И точно такое же чувство посетило ее потом, когда она, сидя в купе поезда, перебирала вишневые косточки и смотрела Дэну в глаза.

Но ведь Дэн был не столько одержим ею, Арабеллой, сколько собственным чувством, тем, что он вдруг открыл в себе самом. Глядя на нее, он учился любить, упивался открытой в себе способностью страстно восхищаться женщиной… На ее месте вполне могла быть если не любая, то, во всяком случае, какая-нибудь другая…

Арабелла сжала виски, вспоминая, как ей, стоявшей на коленях на голубом покрывале в собственной спальне, приходилось то и дело останавливать его, направлять его руки, делая его первобытный натиск хоть немного похожим на ласки. Тогда она в какое-то мгновение почувствовала себя неловко – словно кто-то вынудил ее нести за этим угловатым, но искренним мальчиком шлейф его первого чувства, которое притягивало, но и отталкивало ее, отталкивало своей подростковой неискушенностью…

Перечитав письмо еще раз, она поднялась и, остановившись у зеленой прохладной стены беседки, прислонилась к ней горящим лицом.

И вдруг вспомнила, как однажды плакала здесь, убежав из дома и спрятавшись от домашних. Из-за чего? Кажется, тогда ей было не больше пяти… А когда слезы кончились, она стала глядеть в щелку в стене, прикрытую резным виноградным листом. Там, в тени листвы, ей открылся маленький зеленый мир – с изумрудными солнечными лучами, мягкими моховыми коврами, ажурными паутинками, на которых сверкали яркие жемчужные капельки. А потом что-то затрепетало совсем рядом – и у самых ее глаз сверкнули показавшиеся Арабелле огромными крылья стрекозы, сверкнули и исчезли. Фея? Видение больше не возвращалось, и маленькая Арабелла выбежала из беседки и стала осматривать стену с другой стороны.