|
Но здесь не было ничего, кроме шевелившихся на ветру листьев. И тогда она легла на траву у беседки и, засмотревшись на то, как ловко продевает виноград свои усики в каждую щелку, чтобы удержаться на деревянной решетке стены, уснула. Арабелла до сих пор помнила, что ей тогда приснилось. Странный, недетский сон, в котором она была виноградной веточкой и вся ее жизнь состояла в том, чтобы разыскать, нащупать на плоской каменной стене что-нибудь, за что можно было бы зацепиться нежными, но цепкими пружинками-усиками… Ощущение гладкой неприступной стены, на которой нельзя увидеть, но можно лишь ощутить опору, не покинуло ее и по сей день.
И сейчас, как тогда, она вышла из прохладной полутьмы беседки и опустилась в густую траву, пронизанную тонкими солнечными лучами. Вихрь чувств, который обрушивал на нее Дэн, уже казался ей стихийным бедствием, не лучше того сумбура, в котором она варилась последние годы. Тяжелый осадок, оставшийся в ее душе после недавних лондонских происшествий, был уже почти смыт патриархальностью Труро и поцелуями Дэна. Но она понимала, что отношения с ним могут оказаться даже более пагубными для ее натуры, чем прежние бесконечные эксперименты над собой. Неужели прошло всего две недели с тех пор, как она последний раз видела Эммелину и ощущала тепло-молочный аромат ее духов Le Fue?.. Ах, эта музыка аромата! Арабелла вспомнила слова, услышанные ею когда-то от Клэр: «Женщина, которая больше двух дней не задумывается о том, какие выбрать духи, безнадежно больна». Арабелла закинула руки за голову и, лежа в пряной траве, радостно и печально ощущала всю молодость и зрелость своего искушенного, ухоженного тела, которое трепетало в ожидании опытных и любящих мужских рук, уверенных в своей правоте, которые могли бы по-настоящему покорить ее и позволить ее жизни нежиться в ласковых водах долгой спокойной любви… Она смотрела на легкомысленных, полных непонятных желаний бабочек, которые перелетали с цветка на цветок, и думала о жажде приключений и опасных авантюр, которая томила ее с тех пор, как она выпорхнула из родительского дома, и постепенно сделала ее саму похожей на бабочку. И вот теперь ей все сложнее возвращаться в этот дом, который всегда был безупречной формулой уютной сдержанности и целесообразности, в котором все – от улыбки миссис Пенлайон и кремового платочка, выглядывающего на положенные три дюйма из нагрудного кармана мистера Пенлайона, до спокойного матового сияния фамильного серебра – было приправлено тем «сливочным английским обаянием», которым ее перекормили еще в детстве. Лишившись надежной защиты перламутровых ложечек для икры и дорогих переплетов от Aspreys, тускло светящихся золотом в сумраке семейной библиотеки, Арабелла беззаботно порхала в потоках свободы, пока не осознала, что ее накрыла прозрачная сетка чьего-то сачка. Она вернулась, надеясь, что старый дом простит измену и снова приютит ее, но теперь покоя ей не было и здесь. А бабочки все порхали над ее головой, вот прилетела и опустилась на ветку жимолости прозрачная стеклянница – и Арабелла вновь забыла обо всем на свете, заглядевшись на тонкие бледные жилки крыльев, удерживающие фрагменты миниатюрных витражей. Полуденный зной сделал ее мягче воска, ей не хотелось ни о чем думать, но все же она решила, что тоже напишет Дэну письмо. И в нем будет много холодных, правильных слов. …Внезапно она подумала, что дома ее уже ищут: мама, чья тщательно выутюженная корректность никогда не позволяла ей донимать Арабеллу расспросами, и так уже подозрительно смотрит на нее, стараясь понять, почему ее жизнерадостная дочь, которая, приезжая домой, обычно подтрунивает над нею и отцом, в этот приезд хандрит и вот уже третий день цепляется за любой предлог, чтобы уединиться. Возвращаясь к дому по аккуратной дорожке, украшенной с двух сторон ленточками низких, бархатных маргариток, Арабелла окончательно решила расстаться с Дэном, чтобы не ломать ему жизнь. |
