Двигаясь все быстрей и быстрей, толстый негр, не отпуская руки Арабеллы, которая уже начинала сердито отдергивать ее, беспомощно оглядываясь по сторонам, удивительно легко вскочил на ноги. Их уже успела окружить толпа темнокожих зевак, которые, позвякивая кольцами на шеях, запястьях и щиколотках, ритмично переступали, подпевая тому, кто держал ее за руку. «Ойо, хе, ле, ле, о-цо!» – выкрикивали они, а толстяк продолжал:

Пропев это, негр повернулся к ней спиной и сделал какое-то непристойное движение, отчего стоящая к нему лицом публика еще громче закричала свое «Ойе! Ойе!» и восторженно заулюлюкала. Воспользовавшись тем, что негр выпустил ее руку, Арабелла с трудом вырвалась из плотного круга зевак и побежала вдоль рядов. А вслед ей неслось:

Дэн разыскал ее спустя полчаса: Арабелла сидела под навесом из дранки и пила что-то, рекомендованное ей хозяином, маленьким высохшим старичком, как «змеиная настойка» – ничего другого у старичка не было. На закуску ей были предложены жареные водяные клопы и связка сушеных жаб, но Арабелла решила, что и змеиной настойки для начала достаточно.

– Где ты была? – взволнованно прокричал Дэн, увидев ее.

– Изучала местный фольклор.

– Я не шучу! Я уже обратился в полицию. Ты, что, не понимаешь: торговля людьми здесь все еще в порядке вещей!

– Я действительно не понимаю, где ты был весь этот час, пока надо мной глумилась стая черномазых обезьян, – неестественно спокойно ответила она.

– Арабелла, мы не одни!

– Да? Я тоже думала, что я не одна – а теперь сомневаюсь! – Пальмовый самогон, настоянный на змеином яде, ударил ей в голову, и Арабелла почувствовала, что бессильная злоба, которой она пропиталась там, на площади, теперь готова обрушиться на Дэна. Пусть то, что она потерялась и попалась на глаза хмельному балагуру-торговцу – простая случайность, в которой Дэн не виноват. Она порывисто вскочила из-за плетеного столика, чуть не перевернув и его, и стеклянную банку с настойкой. Неловко подхватив банку на лету, она выбежала из-под навеса и побежала сама не зная куда – лишь бы подальше от этого гвалта и рыночных огней. Но теперь уже Дэн не отставал от нее ни на шаг.

Когда гомон ночного базара остался позади, Арабелла перешла на шаг. Дэн молчал и пытался запоминать дорогу – иначе им придется дожидаться рассвета, чтобы разыскать отель. Наконец он решился заговорить:

– Арабелла, пойми, ты для них – просто «белая», а люди с таким цветом кожи мало хорошего принесли Африке. Чтобы у нас появилось какое-то свое лицо, должно пройти время… Время, прожитое вместе с ними. Но я не могу заставлять тебя. Мы долго будем чужими для них – ведь ты даже не знаешь их языка. Вот послушай…

– У них дурной, грязный язык! – зло прервала его Арабелла.

– Ты не знаешь. Послушай, пожалуйста.

И Дэн заговорил на каком-то странном языке, звуки которого, не тревожа ее разум, были нежными и приятными для слуха. А потом он остановился и продолжил – сохраняя прежний ритм, но уже по-английски:

Они шли по красноватой даже ночью широкой дороге, в небе светился нежный лепесток молодой луны… Ветер гладил щеки Арабеллы, и ей казалось, что она слышит, как там, в темных, далеких джунглях, непроницаемых для цивилизации, стонет гиена. Дэн замолчал.