И, отчаявшись узнать от покомо больше, чем уже смог, он решился поговорить с толстяком, мужем Дитики. С одной стороны, это выглядело безумием: этот человек был единственным в деревне, кто открыто выражал свою неприязнь белым гостям. Он старался не разговаривать с Дэном, при каждом удобном случае зло дразнил Арабеллу, явно не разделяя мнения покомо, что она – воплощение демо Дабау.

Но свое отношение к ним толстяк демонстрировал только тогда, когда никто из покомо не мог его видеть. Именно это и заставило Дэна решиться на разговор. Во-первых, он понимал, что год жизни в городе сделал этого человека не магически-диким, а полуцивилизованным туземцем. А во-вторых, он был уверен, что его здесь удерживает какая-то история, в которую, скорее всего, его втянул Пантелеон. Дэн думал, что у чужака есть свои причины не любить покомо – возможно, не меньше, чем белых. Так почему бы ему и не помочь белым пленникам сбежать отсюда, если это потребуется, – хотя бы для того, чтобы насолить Тин-Тин? По крайней мере, была надежда, что он сохранит их разговор в тайне.

В час, когда женщины покомо отправились на охоту, а все остальные спали, спасаясь от жары, Дэн оставил Арабеллу в хижине, показав ей, как можно закрыться изнутри с помощью веревки. Потом он дождался, когда Пантелеон отправится в джунгли выполнять очередное поручение Тин-Тин и, убедившись, что Дитика ушла на охоту, а не возится на кухне, он отправился в ее хижину.

Дэн застал мужа Дитики за странным занятием: с помощью каких-то грубых орудий, которыми была увешана одна из стен хижины и завален сколоченный из пальмового ствола стол, тот перековывал на самодельном горне, установленном прямо посреди хижины, медные монеты в туземные украшения. Рядом с ним в большой коробке лежали пуговицы, пояса, огромные серьги, браслеты и другие дикарские безделушки – такие, каких Дэн не видел ни на одном из жителей деревни.

В хижине было очень жарко, и пот градом валил с толстого туземца. Он сидел спиной к двери и поэтому не сразу заметил остановившегося на пороге Дэна.

Тогда Дэн постучал о низкую притолоку.

Туземец резко повернулся к нему и, увидев, что гость, не дожидаясь приглашения, уже вошел в хижину, рявкнул по-английски:

– Что надо?

Дэн сделал шаг вперед.

– Я говорю, что надо, белая обезьяна?! – Хозяин угрожающе обернулся.

– Есть разговор. – Дэн остановился, скрестив руки на груди.

– Говори. – Огромный туземец поднялся и навис над Дэном. – Только поскорей. Не хочу, чтобы кто-то видел, что я болтаю с тобой.

– Пока еще никто не знает, что я пришел к тебе – кроме тебя.

– И кроме тебя. – Негр вдруг осклабился и, подняв огромную руку, хлопнул Дэна по плечу.

Дэн едва не застонал, но не растерялся: перехватив руку, вновь поднятую над его плечом, он ловко вывернул ее и опустил вниз, после чего – дружески пожал.

Увидев, что Дэна не так просто напугать, негр решил больше не шутить. Он стоял над Дэном, давая ему понять, что пора говорить.

– Похоже, мы оба недавно среди покомо, – начал Дэн.

– Но в отличие от тебя и твоей белой крокодилицы я здесь – не гость.

– Да, мне известно, как ты сюда попал, Пантелеон рассказывал. Кстати, когда тебе дадут имя? Было бы интересно присутствовать.

Говоря это, Дэн знал, что делает. Глаза толстяка налились кровью, и он, сжав кулаки, уставился в стену над головой Дэна – но его гнев теперь был адресован не ему, а ни в чем не повинному Пантелеону.

– Паршивый змеелов!.. – пробормотал туземец, и сочные, страшные ругательства, разнообразные, как африканская фауна, посыпались из его губ.