Ходжа-табиб с низко опущенной головой отошел в сторонку.

Зодчий почуял что-то неладное и, помолчав с минуту, взглянул на гордо стоявшего перед ним Камбар-ходжу и вежливо сказал:

— Пожалуйста, начинайте расчет.

Камбар-ходжа присел на камень, вынул из-за пазухи бумагу, расправил ее и начал читать:

— „Зодчий Наджмеддин Бухари работал ровно тридцать два дня; по договоренности за каждый день положено две таньги. Итого шестьдесят четыре таньги“. — Он вынул из мешочка серебряные монеты и отсчитал ровно шестьдесят четыре.

— Уста Абид, — продолжал секретарь, — вам положено тридцать две таньги. Считайте.

— Но ведь господин бек обещал расплачиваться золотыми монетами. А вы расплачиваетесь серебром.

— Я выполняю данный мне приказ. К чему все эти мелочные пререкания? Будьте довольны и этим, — хмуро пробурчал Камбар-ходжа.

Уста Абид удивленно посмотрел вокруг, но, встретив холодные взгляды спутников секретаря, молча взял деньги.

— Уста Худайберган, и вам тридцать две таньги.

Уста Худайберган протянул руку за деньгами.

— Ученикам господина зодчего по десять таньга. Примите их как дар его светлости. Вообще же мы не имеем обыкновения платить ученикам да подмастерьям.

Гаввас, взявший деньги, хотел было бросить их в лицо секретарю, но, заметив строгий взгляд зодчего, отошел в сторону. Зульфикар и Заврак тоже получили по десять таньга.

— Вот и копчено, — заключил Камбар-ходжа. Он поднялся и отряхнул полу халата.

— Что же, — начал зодчий, — мы весьма тронуты щедростью бека! Если бы он нам и этого не дал, мы тоже не были бы в обиде.

— Ничего больше не хотите ему передать?

— Нет.

— Значит, расчет произведен полностью.

Камбар-ходжа вместе с братом бека направился к водоему. Они вошли во внутреннее помещение. Водоем уже наполнился ледяной водой. Пройдясь по кругу, они полюбовались куполом и, осмотрев сооружение, шепотом высказали свой восторг, затем вышли и сели на коней.

— А вы едете? — спросил секретарь у Хаджи-табиба.

Услышав в ответ, что лично он, табиб, прибудет в город к вечеру, когда будет попрохладнее, люди бека умчались.

— Что же произошло? Как это понимать? — спросил удивленный и растерянный уста Абид.

— Я предчувствовал, что так оно и получится, — заметил зодчий.

— Да, нехорошо получилось, — протянул Ходжа-та-биб. — Но когда из Герата дошла весть…

— А мы ведь ничего и не скрывали от бека, — сказал зодчий. — Ведь тогда, во время завтрака, я сообщил ему, что моего сына казнили, что мы высланы из Герата и едем в Бухару. А бек тогда сказал: „Ничего, обойдется“.

Все помолчали.

— Не печальтесь, — сказал Чули-бобо, — мы сами доплатим то, чего недодал бек. Аллах с ним…

— Не расстраивайтесь, — шепнул Харунбек зодчему, — и у меня и у Гавваса есть деньги, как-нибудь уж не пропадем.

Зодчий засмеялся:

— Дорогие мои, да я нисколько и не печалюсь. Водоем мы построили не для бека, а для здешнего трудового люда, для простых чабанов. Он нужен и путникам, и животным, и даже птицам. Мы совершили благое дело, а благие дела не нуждаются в вознаграждении. Я доволен тем, что мы сделали здесь, и ни на кого не жалуюсь.

Уста Абид и уста Худайберган, которые удрученно молчали, явно повеселели после слов зодчего.

— Вот эти деньги поделите между собой, — продолжал зодчий, протягивая им свою долю.