Зодчий видел, что люди удивлены, и решил объясниться начистоту.

— Дорогие мои! — начал он. — Я и впрямь ваш земляк Наджмеддин Бухари. И родился я в вашей махалле. Горе заставило меня покинуть Герат: сын мой Низамеддин казнен. С тех пор Герат опостылел мне, и я решил вернуться на родину. Вот моя дочь Бадия. Жена моя находится в доме моего друга уста Нусрата. А я с тремя своими учениками, которых люблю, как родных своих сыновей, и с пятью друзьями приехал сюда. Знаю, что виноват перед вами, ни разу я не навестил вас, а значит, не мог быть вам чем-нибудь полезным.

— Не говорите так, мой дорогой брат! — воскликнул дядя Джамалиддин, со слезами на глазах обнимая зодчего. — Зачем вы так говорите? Вы совершили великие дела, вы построили здания, которые простоят века и века, и мы все, ваши родственники, весь наш род, гордимся вами. Войдите же в свой дом!

Зодчий, уста Нусрат, дядя Джамалиддин и прочие старики поднялись на террасу. После того как была прочитана благодарственная молитва, Бадия вместе с Назминисой-биби удалились в соседний двор побеседовать с родственницами и соседками. Все с восхищением разглядывали красавицу Бадию, приехавшую, шутка ли, из самого Герата. Все обступили ее — молодые женщины, кудрявые девочки, державшие на руках младших братишек или сестренок, соседская детвора… А за накрытым столом вели неторопливую беседу старики. Дядя Джамалиддин заявил, что дом принадлежал зодчему, он и должен в нем жить. А у Джамалиддина с семьей есть рядом просторный дом.

— И ни о какой плате даже не думайте. Разве человек должен платить за свой собственный дом, где он родился и вырос? Не обижайте нас, — сказал он.

Зодчий был растроган до слез. Тут же за столом решили, что облюбованный уста Нусратом дом будет куплен для Хасанбека, Хусанбека и гончара Абуталиба, а зодчий даст часть денег, вырученных за продажу своего гератского дома. Сам же он переедет сюда и остаток своей жизни проведет в молитвах и покое.

Предложение это пришлось по душе всем, кроме Бадии, но она ни слова не сказала против.

А на следующий день зодчий с семьей уже переехал в свой старенький бухарский дом. Гаввасу, Завраку и Харунбеку отвели комнаты на балахане — верхней пристройке. И на той же неделе просторный дом с двором в махалле Деггарон был куплен для Хасанбека и Хусанбека и тут же по соседству, поближе к площади, дом для Абуталиба. Половину денег за обе эти покупки дал, как и было обещано, зодчий. Стоит ли говорить, как радовались братья Хасанбек и Хусанбек и гончар Абуталиб. Решено было, что все они будут работать здесь на стройке, а когда обживутся, то осенью перевезут из Герата свои семьи.

Харунбека, намеривавшегося немедленно отправиться обратно в Герат, зодчий уговорил погостить с недельку-другую в Бухаре — помочь провести свадьбу Бадии и Зульфикара. Харунбек тут же дал свое согласие.

Ежедневно он наведывался в караван-сарай, встречался с ремесленниками и прочим людом, передавал им приветы от гератских друзей и вел с ними переговоры о делах, о которых, по его собственным словам, знает лишь только господь бог. Однако Харунбек все же признался зодчему, что хочет доставить в Герат кое-каких людей — не купцов и не торговцев, а тех, кто готов бороться против тирании.

— Нас, конечно, мало, — пояснил он, — куда меньше, чем войска у государя, но нас поддержит весь угнетенный народ. Приверженцы истины будут бороться и отомстят и за Фазлуллаха, за все невинные жертвы. И за вашего Низамеддина тоже, — добавил он. — Час отмщения близок. На нашей стороне многие учащиеся медресе и ремесленники. И до тех пор, пока мы не раздавим гада Шахруха и его пащенка Ибрагима Султана, мы не прекратим борьбы.

Зодчий внимательно выслушал все эти пылкие речи.