Он считал, что к высокому зданию непременно должен прилегать обширный двор.

Когда Мирза Улугбек взошел на престол и Наджмеддин Бухари прослышал о его намерении строить медресе в своих владениях — в Самарканде и Бухаре, он разослал пространные послания своим друзьям — зодчим, жившим в других городах, призывая их поддержать этот благороднейший почин, а также строить медресе невдалеке от мечети Джаме и минарета Калан, помня при закладке фундамента о его идее «солнечной стороны», которую он справедливо считал плодом своего многолетнего опыта. Связь Наджмеддина с зодчими из других городов, а особенно из его родного города Бухары, была не по душе устаду Қаваму, считавшемуся другом Наджмеддина Бухари без малого сорок лет. Но и это все были лишь цветочки. Вспыльчивость, а порою и излишняя горячность зодчего, его упорство, когда речь шла о качестве и красоте, его горячие споры с мастерами, его нетерпимость к расточительству, к растрачиванию без толку средств, выделенных для работ, — все это в глазах устада Кавама было равносильно чуть ли не бунту, мятежу.

Наджмеддина Бухари угнетала (и устад Кавам отлично знал это) причастность его предков к сарбадарам, и порой ему думалось, что это чувство какой-то подспудной тяжести на душе продлится, пожалуй, до самого судного дня. И стоило ему погорячиться либо сделать, на взгляд устада Кавама, что-то не так, как тот не упускал случая напомнить другу о его прошлом.

Самым великим своим счастьем, самым главным своим богатством зодчий Наджмеддин считал сына и дочь и по праву гордился ими. Особенно же баловал он дочку — красавицу Вадию, которая походила на отца смышленостью, умением быстро и остро ответить на любой вопрос. И хотя из девочки она превратилась в прекрасную девушку, она все еще казалась отцу ребенком.

Часто зодчий думал о родной своей Бухаре, об истории и трагедии этого прекрасного города, которую он услышал от своих дедов и прадедов, о страданиях и бедах, выпавших на долю его жителей.

Ворвавшись в город, Чингисхан проскакал на коло до минарета Калан и замер в изумлении перед сим величественным сооружением, перед вытянувшейся в небо башней. Он долго оставался там, покусывая пальцы и так задрав голову, что даже малахай его свалился на землю. Потом промчался мимо стоявших с опущенными головами старцев и вошел в мечеть Джаме. Тут он схватил за бороду имама мечети и стал осыпать его оскорблениями.

«Мы сдали тебе город, мы склонили перед тобой седые головы лишь для того, чтобы не разрушил ты прекрасные наши здания и не истребил жителей. Ты же оскорбил и осквернил всех и вся. Ты грабитель и захватчик», — изрек имам. И в мгновение ока монголы отрубили ему голову, и вслед за ней слетело еще более сотни голов. Все они были сброшены в колодец во дворе мечети Джаме. Жены и дочери бухарцев были обесчещены, многих монголы увезли с собой. О несчастный, о прекрасный город, сколько же пришлось тебе пережить, перенести! И хотя зодчий Наджмеддин поселился далеко от своего родного города, он помнил до мелочей все медресе, все минареты. Думал он и о руинах Шахри Хайбару Варзанза и Варахша вокруг великого города несравненной красоты, города, вечно испытывающего жажду.

Он тосковал о родной земле.

Возившаяся во дворе Бадия не догадывалась о думах отца. Он глядел на дочь, но мысли его были далеко — в родной Бухаре, он вспоминал дни своей юности.

Вечером того дня Наджмеддин Бухари вернулся домой опечаленный. Бадия решила, что отец устал за день, и поставила ему еду на низенький столик. Зодчий не стал, как обычно, разговаривать с дочерью, не вышел во внешний двор беседовать с учениками о делах, о планах на завтра.