Когда-то Тимур изрек: «Ремень для того, чтобы препоясывать чресла, язык для того, чтобы возносить хвалу. Убить врага — благодеяние».

Бадия ужасно гордилась тем, что отец ее пользовался уважением и влиянием при дворе государя. О, будь она юношей, она тут же пошла бы в бой, участвовала бы в походах, в битвах. За родину она готова была не раздумывая отдать свою жизнь. Она с детских лет слыхала, что человек, погибший за правое дело, обретает в раю вечное блаженство, что его причисляют к лику святых.

Как часто в девичьих грезах виделся ей будущий молодой супруг — отважный полководец. Она не скрывала своих Мечтаний от родителей, а те, зная твердый нрав Бадии, только вздыхали потихоньку.

А вот Низамеддин, единственный их сын, не рвался на поле брани. Мыслил он независимо, держался непринужденно и пошел в поход лишь ради того, чтобы не уронить честь семьи, чтобы не повредить отцу, пользующемуся при дворе всеобщим уважением. Но на самом-то деле этот своенравный юноша не испытывал ни к государю, ни к царевичам ни малейшего уважения, любил при случае обвинить их в кровожадности и нередко позволял себе говорить о них весьма и весьма нелестные слова.

Зодчего пугали речи сына, он умолял его держать язык за зубйми, не навлекать беды на их дом.

Всю жизнь предки Мухаммада Аргуна, называвшегося Мехтарбади Ялдаи Самарканди-второй, были лазутчиками и проведчиками. А сейчас сам он со своими людьми проник в Кучкак и Канибадам, пройдя Рабат, Куркат, Нав, а затем и Ходжент. Тщательно обшаривал он окрестности, обследовал дороги, горные перевалы, мосты и все, что удавалось ему заметить, узнать, заносил в неразлучную свою тетрадку.

И хотя военачальникам, готовящимся к походу, многое, если не все, было уже известно, царевич дал Мухаммаду Аргуну личное поручение проверить и точно определить местоположение колодцев, попадающихся на пути, установить расстояние между реками, предусмотреть возможность вражеской засады в окрестностях и приглядеть пастбище для коней.

То в облике чабана, то купца или торговца, то местного дехканина Мухаммад Аргун шел, «мол, к брату в Уратюбе» и в которой раз зорко осматривал все пути следования войска. И он, важный вельможа, не гнушался натянуть на голову шапку дервиша и лично добывать нужные сведения. Сам Мирза вместе с Шахом Маликом-тарханом, Амиром Давудом Барласом дали Мухаммаду Аргуну три недели срока.

Девять верных нукеров, предводительствуемых Мухаммадом Аргуном, вооруженные острыми саблями, снабженные золотыми монетами, усыпляющим снадобьем, фальшивыми бородами и всем необходимым в таком щекотливом и рискованном деле, проехали на конях и ослах до самого Нава и, разделившись на три отряда, взялись за работу — они старательно обследовали дороги Ферганы.

Толкались они на базарах, выдавая себя кто за скупщика, кто за приезжего, а то и за странника, вступали с жителями в беседы, выведывали все тайны, все секреты.

Готовящийся поход держался в строжайшей тайне, и Ахмад Амирак не только ничего не знал о нем, но даже и не подозревал о близкой беде. А люди Мухаммада Аргуна время от времени слали в Самарканд и Герат важные сведения. Были к этому причастны и кое-кто из должностных лиц при дворе Ахмада Амирака, затаивших на него обиду. Подосланный к Ахмаду гератец Шарафитдин Мургаби сообщал о политике Ахмада, направленной против Герата и Самарканда. Как стало известно государю из достоверных источников о том, что Ахмад Амирак завидует ему, непочтительно к нему относится и позволяет себе держать — и о ком же? о родном дяде и государе, — самые нелестные речи.

Мухаммад Аргун на славу потрудился — его донесения, где сообщил он о недружелюбном и даже чреватом угрозами поведении Ахмада Амирака, встревожили и Шахруха и Улугбека.