— Да что вы, он держится прямо, и фигура у него ладная.

— Да, конечно, держится он прямо. И фигура мощная, но, как говорится в народе, фигура-дура. Ха-ха-ха…

Зульфикар промолчал.

— Стало быть, так он и будет торчать здесь весь вечер без дела и без толку, лишь бы все его фигурой могли вдосталь налюбоваться?

— Ну что вы такое говорите, госпожа, — прервал ее Заврак. По праву давно живущего в доме зодчего Заврак позволял себе иной раз пожурить молодую девушку. Недаром сам зодчий относился к Завраку с доверием, как к родному сыну. — Если вы скажете еще хоть одно дурное слово о семье господина Кавама, я непременно пожалуюсь вашей уважаемой матушке.

— А я не боюсь!

Заврак хмуро взглянул на Зульфикара, как бы говоря: «Это ты, мол, виноват. Не пристало говорить о женихе недостойные слова!»

— Так уж вы никого и ничего не боитесь, госпожа?

— Никого и ничего. Даже в священных книгах говорится, что мужчины и женщины равны. Чего же ради вы посягаете на это равенство? — со смехом воскликнула она. — Я ведь все равно за вас не пойду.

Заврак побледнел и пугливо оглянулся. Не дай бог, услышит эти слова зодчий, не поздоровится тогда ему, это уж точно.

— О господи! Вы просто лишились рассудка, госпожа.

И он снова хмуро поглядел на Зульфикара.

— Ошибаетесь, я в своем уме.

— Вам бы следовало родиться мальчишкой.

— Как я об этом мечтала, Нишапури! Как мне этого хотелось. Я ведь знаю, вы человек не плохой, да и я не сделала вам ничего дурного. Но если вы вспомните старые свои проделки и вновь наябедничаете на меня отцу, тогда пощады ждите. Помните, как вы уже раз наябедничали брату и он меня ударил? Если бы тогда не вмешалась мама и не объяснила бы, что девочек бить нельзя, а то они будут несчастливыми в замужестве…

— Неужели вы до сих пор не забыли?

— Как видите, не забыла.

— Тогда прошу вас, будьте осторожны, не говорите лишнего.

— А вы, очевидно, воображаете, что вы мой па почка?

— Ну и поступайте как знаете, я ничего не вижу и не слышу.

— А вы и так ничего не увидите.

Все трое дружно расхохотались. Этот веселый смех долетел до слуха и устада Кавама, и устада Табризи, и зодчего Бухари, и женщин, находившихся поодаль. Не говоря уже о Худододбеке. Все оглянулись и смотрели на развеселившихся юношей.

— Друзья мои, — начала Бадия, подняв голову от колышка, который забивала в землю, — забудем прошлое. Старший среди нас — Зульфикар Шаши, затем вы, Нишапури, а я только третья. И между нами должен царить мир. Запомните, я — сын Наджмеддина Бухари. Я мальчик, слышите, мальчик! Завтра начнется праздник. С самого рассвета. И не будем огорчать друг друга. Ни за что не будем. А если кто раскроет нашу тайну, значит, тот — предатель.

— Ау нас и нет никакой тайны, госпожа, — улыбнулся Заврак. — Все тайны у вас… Ладно. Ежели мы раскроем вашу тайну, то будем предателями.

— Договорились, — радостно отозвалась Бадия. Нынче ей было как-то особенно хорошо и весело, хотелось сделать что-то необыкновенное, необычное, даже, пожалуй, совершить подвиг.

— Ну и озорница, — шепнул Заврак Зульфикару. — Если зодчий не выдаст ее в ближайшее время, наплачемся мы еще от нее. Никогда не видел еще таких бесстрашных и озорных девушек. О господи! А умна-то как. Но вся загвоздка в том, что устад сначала должен женить сына. А пока не женит, ни за что не выдаст ее замуж. Да и любит он ее, озорницу, больше, чем Низамеддина.

— Правда?

— Конечно, правда.