Но и сам он порою задумывался и умолкал, часами не произнося ни слова, и только рассеянно теребил бороду. Бадия видела страдания отца и ничего не смела сказать ему, так неизбывно было его горе, их общее горе.

Зодчий все еще верил, что из Самарканда в Герат прибудет ответ Улугбека, и ждал этого спасительного послания, как чуда. Но письма его Улугбеку не были отосланы в Самарканд: по приказу Ибрагима Султана они так и остались здесь, во дворце. В пятницу злосчастная весть о казни юношей уже распространилась ПО городу. Из уст в уста передавали слова: «Участники покушения на государя казнены». Босой и как полотно бледный зодчий бросился во дворец; он кричал, что, если царевич Байсункур-мирза сейчас же не примет его, он побежит на базар, соберет людей, взберется на портал медресе и бросится оттуда вниз. Через несколько часов его впустили к царевичу. Байсункур-мирза стоял в середине двора, печально потупив глаза.

— Это правда, царевич? — закричал зодчий, приближаясь к нему.

Тот продолжал молчать, потом, взглянув на зодчего, он негромко произнес;

— Ввиду чрезвычайной тяжести преступления мое вмешательство не помогло, просьба моя не была удовлетворена. Духовники поддержали судей и дали свое благословение…

— Но ведь мой сын сражался за государя, он приливал свою кровь, Байсункур промолчал.

— Я писал Улугбеку-мирзе!

— Об этом я ничего не ведаю.

— Боже мой, — воскликнул зодчий, — на какие муки обрекли меня! Господи, возьми мою жизнь! Где же правда? — Наджмеддин в беспамятстве схватил горсть земли, осыпал ею голову и, громко рыдая, покинул двор.

Зодчий буквально обезумел от горя. Он шел по улице, все еще громко рыдая, падал ниц, катался по земле, бился головой о стены домов. Добредя до своего дома, он снова кинулся наземь. Заврак с Гаввасом Мухаммадом осторожно подняли его и отнесли в покои. Услышав страшную весть, запричитала, заплакала жена зодчего. Замерла на месте Бадия.

Казалось, самое время остановилось. Поднявшись, зодчий безумными глазами взглянул на жену, на дочь, перевел взгляд на Заврака и Гавваса:

— Я пойду сейчас туда и разобью, разрушу все, что строил. Разнесу баню и мост! Разнесу все!!! И Мусалло, — в нем тоже есть доля моего труда. Для кого я все это строил? Для кого??? Для этих тиранов и палачей! Безумный старик ошибся. Глупец! О, как я ошибся! Всю жизнь я ошибался! — Он снова начал бить себя кулаком по лбу.

— Отец, отец, успокойтесь, — рыдала Бадия, удерживая руки отца.

— За все, что сделал, убить моего мальчика? Ведь покушался не он. За что же его убили? Убийцы! Палачи! Грязные подлецы! Я разрушу все, что построил! Сожгу! Пусть все сгорит!

— Отец, вы строили не для них, вы строили для людей, — начала Бадия, обнимая отца и глядя в его глаза, полные слез. — Они умрут, и их забудут, а вы никогда не умрете, люди всегда будут помнить и благословлять вас.

Зодчий, его жена, дочь и двое учеников провели ночь без сна. Уже к утру Бадия дала отцу снотворного, приготовленного из фисташкового масла, и он забылся тяжелым сном.

Мать — Масума-бека была точно неживая. Она лежала, втянув голову в плечи, будто провинилась перед кем-то.

Заврак и Гаввас приготовили завтрак, сбегали на базар за лепешками, вскипятили чай. Теперь сюда, в семью, наказанную самим аллахом, не ступит ничья нога. Найдутся люди, которые скажут о Наджмеддине, что он вовсе не прославленный зодчий, а вздорный и дурной человек. И первым это скажет Ахмад Чалаби. О, как он будет ликовать… И Бадия и Заврак с отвращением вспомнили его гнусную физиономию, перекошенную счастливой ухмылкой.

После чая, к которому никто почти и не прикоснулся, Заврак Нишапури пошел в свою комнату и, обливаясь слезами, написал письмо Зульфикару Шаши.