После чая, к которому никто почти и не прикоснулся, Заврак Нишапури пошел в свою комнату и, обливаясь слезами, написал письмо Зульфикару Шаши. Потом, сунув его в карман и взяв из своих личных сбережений два золотых, помчался в караван-сарай. Там он отыскал караван, который нынче отправлялся в Бухару. Протянув одному набожному торговцу золотые и письмо, он промолвил, что до самой смерти будет молиться за него, если тот доставит письмо закадычному его другу Зульфикару Шаши или вручит отцу Зульфикара уста Нусрату. Он умолял торговца сделать это во имя господне. Торговец вернул золотые и пообещал, если прибудет в Бухару живым и невредимым, непременно вручить письмо адресату. «Не сомневайтесь, — добавил он, — я исполню это благое, богоугодное дело».

Услышав о том, что Заврак отослал письмо Зульфикару, Бадия заплакала, прижимая руки Заврака к своим векам…

Зодчий словно бы прозрел, на многое раскрылись его глаза. А ведь он-то некогда мечтал о том, что государь пожалует ему в дар земельный надел. «Какой надел? Мы с горечью говорили о том, что монголы разрушили города Утрар, Нур и Зернук, а наши правители уничтожают нас самих», — думал зодчий. Случившаяся трагедия перевернула все представления зодчего о добре и зле. Можно хоть сто лет преданно служить государю, но раз не угодивши ему, подвергнешься пытке, разрушат твой очаг, твой дом, даже жизнь твою и ту растопчут.

«Зачем мне все это? Чем быть здесь знаменитым зодчим, лучше стать в родном краю плотником. Хорасан стал мне ненавистен, что светлого я видел здесь? Сейчас ценятся не созидатели, а те, кто разбивают кувшины! Я ведь знал, что в последнее время в чести стали лишь подхалимы и лизоблюды…»

Старик плакал и весь день говорил об этом. Он не ел и не спал. Взяв с собой Заврака, он пошел к крепости Ихтиёриддин. Усатый тюремщик заявил, что казненные по приказу государя и религиозного суда похоронены тайно. И сказал, что не может показать зодчему могилу сына.

— Была ли прочитана заупокойная молитва?

— Нет.

— Произнес ли мой сын перед смертью символ веры?

— Да, они произнесли символ веры…

— О господи, зачем ты не убил меня, зачем взял моего сына?!

С громкими рыданиями старик вышел из ворот крепости, затем спустился вниз на площадь и сел на землю. Заврак опустился рядом. Глядя на ворота крепости, зодчий вознес молитву за упокой души сына своего Низамеддина. Даже не взглянув в сторону тюремщиков, все также торчавших у ворот крепости, он вернулся домой.

Третий ученик зодчего, Гаввас Мухаммад, старался держаться подальше от своего учителя, ссылаясь на нездоровье, а вскоре и вовсе перестал появляться. Заврак не слишком удивился этому, ибо заметил, что Гаввас переменился еще с тех пор, как разладились отношения зодчего с Ахмадом Чалаби.

Прошел еще месяц.

Гаввас Мухаммад все еще не показывался, и это больно задевало зодчего. В один из этих тяжких дней в их доме появился Зульфикар. Пройдя прямо в комнату Низамеддина, он поплакал вместе с Завраком и прочел заупокойную молитву. Как только Зульфикар получил письмо Заврака Нишапури, он тут же пустился в путь, решив, что в эти мрачные дни ему следует быть подле своего учителя. И зодчий, поняв, что преданные люди не покинут его в беде, чуть утешился душой. Тем более, что Худододбек уже давно перестал показываться у них.

А еще через месяц к дому зодчего неожиданно подскакали двое верховых. Зульфикар и Заврак вышли к порогу и с удивлением увидели, как один из прибывших, человек средних лет, вооруженный до зубов и, судя по всему, царский вельможа, помог сойти с коня второму, богато одетому юноше в шелковой чалме, украшенной павлиньим пером. Бросив поводья коней оторопевшим ученикам, старший осведомился, дома ли господин зодчий.

— Да, дома, — сказал опомнившийся первым Заврак.