Цепочка эсэсовцев заколебалась. Они без прицела стали палить из автоматов вверх, но вскоре, опомнившись, начали стрелять в нас из минометов. Только час спустя к нам пришло подкрепление из соседнего партизанского отряда, и мы отошли в глубь леса.

Фашисты укрепились в лесу пониже просеки. Мы должны были удержаться до темноты. Ночь была нашей союзницей. Мы знали, перед темнотой враги оттянут свои силы.

Так и случилось. С наступлением сумерек немцы решили вернуться в долину, а у моста их ждали заминированные нами машины…

Подъем в горы стал круче. Вскоре ребята вышли на небольшую лужайку. По стеблям сухой травы пробегал резкий высокогорный ветер. На лужайке стоял полуразрушенный шалаш. Его прикрывали порыжевшие сосновые ветви, сухие иглы давно попадали с них. Их разнесли ветры.

Невдалеке от шалаша командир остановился, помолчал и продолжил свой рассказ.

— Когда мы вернулись с задания, Эмиля — нашего связного — мы дома не нашли. Мы втроем отправились на Шталы узнать, как пережили этот день наши люди в госпитале. Мы думали, что там найдем и Эмиля.

— С ним что-нибудь случилось? — спросила Катка.

— Он не успел предупредить наших людей. Когда он пришел сюда, к шалашу, он нашел перед входом пять винтовок со сломанными прикладами, а в шалаше пять убитых партизан, оставленных для охраны госпиталя. Когда на них налетели фашистские разведчики, они были безоружны. Парни неосторожно подперли ружьями внешнюю стену шалаша.

Девочки и мальчики с ужасом смотрели на шалаш.

— Свое, страшное убийство гитлеровцы совершили потихоньку. Их было, по-видимому, немного. Они так же потихоньку, как пришли, исчезли. В госпитале никто ничего не услышал.

На рассвете мы нашли Эмиля в сосняке. Он уже не мог плакать — только трясся от ужаса. Пятеро дежурных были его друзья из Высокой Леготы. Каждому из них не было и двадцати.

Румяна Станева оглянулась и взяла за руку Ингрид Старке. Немка рванулась. Она уставилась на Румяну испуганными глазами, но, поколебавшись, пошла. Девочки приблизились к шалашу, у входа в него остановились. Ингрид поняла Румяну. Она нагнулась и положила перед входом в шалаш букет камнеломок.

Гонза сидел невдалеке от шалаша, смотрел на Румяну и восторгался ею: как это ей в голову могла прийти идея с цветами! Он бы мог думать три дня и три ночи или еще больше, но такое не придумал бы. Девчонки наверняка иначе мыслят, чем мальчишки.

Милан сидел около Гонзы, и ему ужасно хотелось подраться. Но только с виновниками того, что здесь произошло когда-то. «Среди нас есть немцы. Каково-то им сейчас? Мне бы на их месте было неважно!» — раздумывал Милан.

Партизанский командир потихоньку начал спускаться по тропинке вниз. За ним потянулись ребята.

Гонза снял ботинок, вытряс камешки и начал поправлять эластичный бинт на щиколотке. Нога у него все еще побаливала. И тут он увидел, что к шалашу подошли Вильгельм и Петр Маковник.

— Знаешь что?! На твоем месте я бы лучше не совал сюда носа! — крикнул Гонза Вильгельму. — Или тебе хочется сообщить папочке, что ты тут видел?

— Замолчишь ты или нет?! — неожиданно крикнул обычно миролюбивый Петр Маковник. — Как ты смеешь?! Иди, Вило! Не обращай на него внимания.

Гонза надел ботинок и, не зашнуровав его, прихрамывая, побежал к Петру и Вильгельму.

— Это я-то должен помалкивать! — кричал он на ходу. — Я! Перед надутым немецким бюргером?

Милан остался на месте. Ему казалось, что ему не надо сдерживать Гонзу и защищать Вило. И не потому, что Вило был сильнее. Вот если бы те двое бросились на Гонзу, он бы знал, что делать.