Девочка выросла странной и психически искалеченной, постоянно находилась на грани нервного срыва, везде чувствовала себя чужой, школу так и не закончила, еще до совершеннолетия убежала из дома и стала проституткой. Ее раз за разом отвозили домой к родителям, но она все равно убегала. Девушке не исполнилось и двадцати лет, когда она умерла от передозировки героина. Алекс помнил, как плакал у себя в кабинете, узнав о ее смерти.

Вчера комиссар почувствовал, что ему необходимо встретиться с Сарой Себастиансон лично, и поэтому решил поехать к ней вместе с Фредрикой Бергман. Он небезосновательно опасался, что та истолкует его решение как сомнение в ее компетентности. Отчасти так оно и было на самом деле, но Алекс поехал на допрос совсем по другой причине. Просто хотел прощупать это дело поглубже, и ему это удалось.

Сначала Фредрика и Алекс немного поговорили с Сарой наедине, а затем подошел ее новый друг, Андерс Нюстрём. Проверка его личных данных результатов не дала, но Фредрика все же коротко допросила его на кухне, а Алекс продолжил разговор с Сарой в гостиной.

Рассказ женщины давал все основания для беспокойства: врагов у Сары нет, по крайней мере насколько ей известно, с другой стороны, близких друзей у нее, судя по всему, тоже немного.

Сара рассказала, что бывший супруг бил ее, но с этой проблемой они уже разобрались, и она даже мысли не допускает, что дочку похитил он, вот и решила не упоминать о побоях во время первого разговора с Фредрикой. Ей не хотелось, чтобы полиция пошла по ложному следу, как выразилась сама Сара.

Алекс ни на секунду ей не поверил. Во‑первых, он тактично, как мог, дал Саре понять, что оценивать степень вероятности той или иной рабочей версии не ее дело. Во‑вторых, он совершенно не верил, что бывший супруг оставил Сару в покое. После недолгих уговоров она все‑таки показала предплечья, которые старательно старалась скрыть длинными рукавами блузки. Как и подозревала Фредрика, на руках виднелись явные следы физического насилия. Большая, явно очень болезненная рана обнаружилась на внутренней стороне левой руки – кожа там приобрела красно‑оранжевый оттенок, и Алекс заметил начинающие проходить пузыри – без сомнения, ожог.

– Он прижег меня утюгом как раз перед тем, как мы расстались, – беззвучно прошептала Сара, глядя в пустоту мимо Алекса.

Алекс осторожно взял ее за руку и произнес тихо, но убедительно:

– Сара, вы должны заявить на него в полицию!

– Его здесь не было в тот день, – выговорила Сара, медленно качая головой и глядя Алексу в глаза.

– Простите?

– Вы разве не читали прежние рапорты? Когда это случается, его всегда нет в городе и всегда находится кто‑то, кто может это подтвердить, – объяснила она и снова уставилась в никуда пустым взглядом.

Увиденное потрясло Алекса. Комиссара тревожило и раздражало, что бывший супруг так и не потрудился связаться с полицией. В тот же день Алекс снова выслал к нему домой патрульную машину и получил сообщение, что свет в доме не горит, а на стук в дверь никто не отвечает. Тогда Фредрика снова попробовала связаться с матерью Габриэля Себастиансона, позвонила ему на работу – ведь кто‑то должен знать, куда он подевался?!

Сидя в старом дедушкином кресле, Алекс почувствовал, как его накрывает волна гнева. Существуют непреложные правила, которые лично он впитал с молоком матери и безоговорочно уважал уже пятьдесят пять лет: нельзя поднимать руку на женщин и детей, нельзя врать и нужно заботиться о своих престарелых родителях!

От одного воспоминания об ожоге комиссара передернуло: какое у тебя право так поступить со своим ближним?!

Алекса бесили эти новомодные политкорректности – вся страна вдруг заговорила о «мужчинах, которые применяют насилие по отношению к женщинам».