|
Кроме того, идея имела высокий философский смысл, ибо давала возможность не только выгодно поместить капитал, но и использовать его на благо мировому сообществу, имея в виду, естественно, культурную, прогрессивную его часть… Что-то, разумеется, придется вытравить химикалиями, но Мустафа не сомневался, что путем разумной, тщательной селекции, этакой социальной лоботомии, из некоего количества аборигенов можно выработать нормальный сырьевой материал, который, учитывая безграничность запасов, сам по себе представляет немалую ценность. Успехи в этом направлении уже сегодня заметны невооруженным глазом.
Взять хотя бы того же Коляну Финика. Кем он был до того, как попал в Зону? Бомж, отребье, пугало московских улиц. Не россиянин даже, а шелуха от семечек. Когда его доставили в Зону и привели на сертификацию, то первой мыслью было — усыпить. На чем и настаивал консультант Гребанюк, чье слово на первичном освидетельствовании было решающим. Коляне Финику повезло в том, что на досмотре случайно присутствовал писатель Клепало-Слободской, а у них с Гребанюком мнения еще ни разу ни в чем не совпадали. Иван Иванович Гребанюк, до того, как начал работать в Зоне, лет десять прокачался на партийной работе и поднялся до инструктора райкома, при Горбачеве плавно переместился в какую-то префектуру, но и там особой карьеры не сделал, хотя прилично подзолотился. Сделать настоящую карьеру ему мешали некоторые черты характера: он был прямолинеен, задирист и почему-то страшно гордился тем, что окончил медицинский институт и в дипломе у него записано: хирург-проктолог. Запись, естественно, как и сам диплом, были липовые, и первым, кто его разоблачил, был как раз писатель Клепало-Слободской. У них сразу сложились нездоровые отношения, причем на сугубо идеологической основе. Писатель не терпел бывших партийных работников, клеймя их оборотнями и перевертышами, а бывший партийный работник, хотя и проктолог, Гребанюк по старой памяти подозревал в писателе диссидента и разрушителя устоев, что вообще было полной чушью. В последнее время вражда между ними приобрела чисто рыночный характер: сотрудники Зоны даже заключали пари: кто из них кого первый укокошит. Большинство ставило на проктолога. На досмотре Гребанюк после короткого собеседования установил у бомжа Коляны Финика сразу несколько ходовых дефектов: олигофрен, рак прямой кишки, завшивленность и алкоголизм в последней стадии. Вывод был однозначный: усыпление. Доставившие бомжа санитары (спецгруппа отсеивания) не возражали, хотя транспортировка бракованного товара грозила им штрафными санкциями; зато случившийся в кабинете Клепало-Слободской ехидно полюбопытствовал: — С чего ты взял, господин хороший, что он олигофрен? Воши есть, очевидно. Насчет рака тоже не спорю. И водярой действительно разит, как от каждого нормального россиянина. Но олигофрен — извольте усомниться. Так ты, Гребанюша, весь сырец спишешь к долбаной матушке. Похвалят ли тебя за это? Мгновенно побагровевший Гребанюк холодно осведомился: — На каком основании вы суетесь не в свое дело, милейший? Где у вас вообще допуск на комиссию? Допуск у писателя был. Подписанный самим Хохряковым-Щупом. С красной стрелкой поперек черного поля, упирающейся в американский флажок. Авторитетная карточка, обязывающая любого человека в Зоне, включая охрану, подчиняться беспрекословно. Впрочем, у Гребенюка была точно такая же. — Отлично, — Гребанюк, увидя пластиковый допуск, поостыл. — Тогда, может быть, объясните, почему он не олигофрен? — Потому, что справился с тестами. Только что. Я присутствовал. Коляна Финик, избитый, с окровавленной мордой, с заплывшим оком, испуганно озирался, сидя враскорячку на железном табурете. — Это животное, — возразил Гребанюк, — вообще неспособно к умственному процессу. Разве не видите? — Но он справился. Я слышал собственными ушами. — Вам почудилось, Фома Кимович. |
