— Как вас прикажете величать?

— Величай Василием Васильевичем. Такое мое христианское имя. Еще чего хочешь спросить?

— Где я хоть очутился?

Хохряков рассмеялся, радужные лучики потекли у глаз. Очень хорошие люди так смеются. Безмятежно. Безнатужно.

— Где очутился, там и был. В Зоне, полковник. А почему курить не попросишь? Ведь уж скоко терпишь. С утра просился, а теперь — молчок. Почему?

— Робею.

— Нет, сизарек, не робеешь. Дури боишься.

И правильно. Но все одно, придется на дури посидеть, пока про себя не откроешь, чего и сам не знаешь. К примеру, зачем нас искал? Чего тебе Самуил поручил? Ну и прочее такое. После уж решим, в какую дыру тебя ткнуть.

Доверительный тон был у этого разговора, у этого необременительного сидения в пряничном зале на коврах, и Гурко спросил:

— Без дури никак нельзя?

Старик насупился. Взгляд сквозь кальяновые кольца налился тяжкой силой.

— Нельзя, сыскарь. Вот поглядел на тебя и знаю, нельзя. Стерженек в тебе тугой, его расплавить надобно. Был бы ты попроще, без амбиций, иное дело. Некоторые поумнее тебя рады-радешеньки, что сподобились. Да ты не такой. Тебя гордыня мутит. Но ничего, спесь быстро собьем. Особо не напрягайся, не мудри. Переделка человечка, возврат к природе требуют взаимного сотрудничества. Иначе человечек ломается. Хрупнет — и нет его.

— Непонятны мне ваши намеки, — признался Гурко.

Из складок халата старик извлек блестящий приборчик, похожий на радиотелефон, наставил на Гурко, нажал кнопку: из невидимого сопла вырвался огненный лучик, вонзился в плечо. Боль небольшая, как комар укусил, но ткань задымилась.

— Первое клеймо, — самодовольно пояснил Хохряков. — Второе получишь на распределении. Коли до того дойдет. Тут уж все от тебя зависит. Смири гордыню, сизарек, смири гордыню. Ты же чувствуешь, что спекся? Верно?

— Чувствую. Но не совсем.

Старик хлопнул в ладоши, вернулся Лель.

— Отведи обратно ханурика, Федюня.

С порога Гурко оглянулся:

— Без дури у меня цена другая.

— Цены у тебя вообще нет никакой, — отозвался старик.

В коридоре, пока шли, Гурко посочувствовал отроку:

— Суровый у вас пахан, ничего не скажешь.

Юноша счастливо хихикнул:

— Вельможа меня жалует. Нынче ночью со мной тешился.

…У окна стояла стройная женщина. Оглянулась на его шаги. Гурко ее сразу узнал: Ирина Мещерская, пропавшая без вести парикмахерша. Душа его напряглась. В простом темном платье, без украшений, с копной густых волос, с бледным лицом, освещенная закатным светом, она была так прелестна, как сошедшая в сон жрица любви. Дверь сзади щелкнула. Женщина глядела на него, будто в ожидании чего-то. Гурко на мгновение задумался. Дурь — вот что его беспокоило. Все вокруг было пропитано ДУРЬЮ.

Он прошептал так, что звук был едва слышен:

— Ирина, я пришел дать тебе волю.

Она вздрогнула, метнула взгляд на вентиляционную отдушину. Переступила по комнате и присела на кровать. Очи бездонные, стылые. Он в них поневоле загляделся.

— Меня не надо спасать, я давно спасенная. Чтобы выйти с ней на контакт, ему пришлось напрячься до такой степени, что бросило в пот.

— Ирина, очнись! Зачем тебя прислали?

— Ты сам знаешь.

— Нас слышат?

— Конечно.

— Все равно — скажи. Кто ты?

— Я служанка. Буду ухаживать за тобой.

— Еще что? Не темни, Ира!

Под его страшным взглядом ей стало больно, чудесное лицо исказилось в муке. Из кармашка платья достала шприц, заполненный голубой жидкостью.