Наконец Бедер закончил осмотр и ткнул пальцем в Феспия:

– Ты кто таков?

Я не успел ответить — Феспий представился сам:

– Феспий, сын Алфея, из Лакедемона. Служу танисскому правителю. А ты кто, винный бурдюк?

Брови владыки Дора полезли вверх, щеки побагровели. Он глубоко втянул воздух, ощерился и произнес:

– Знай свое место, наемник! В этом городе я — князь!

– Не вижу князя, вижу пьяного барана, — отозвался Феспий. Шлем приглушал его голос, и потому чудилось, что звук идет как бы из глубокого колодца. — И что делал этот баран? Искал украденное или пьянствовал все девять дней?

Бедер внезапно успокоился. Только стиснутые кулаки выдавали его ярость.

– Сейчас я позову стражей, — медленно вымолвил он. — Позову моих воинов, и — клянусь Зевсом! — через недолгое время твоя голова будет красоваться на копье. А рядом — башка египтянина.

День был жаркий, но я почувствовал озноб. Лягушки с холодными лапками резвились на моей спине, колени тряслись, и я едва удержался, чтобы не пасть на землю.

Феспий ответил, покачивая секиру. Ответил так, будто прогудела боевая труба:

– Когда прибегут воины, я уже буду разглядывать твою печень. Потом убью твоих стражей. Потом пройдусь по дворцу, убью твоих детей и женщин. Псы у тебя есть? Их я тоже убью.

– Думаешь, легко добраться до моей печени, сын Алфея? — спросил князь, вытаскивая из-под седалища кинжал длиною в локоть. — Думаешь, это у тебя получится?

– Не сомневаюсь, — откликнулся Феспий и метнул секиру в древесный ствол — точь-в-точь над теменем князя. Тот ухватил рукоять топора, попытался выдернуть, но не получилось.

– Хороший бросок для козлины-наемника, — пробурчал Бедер и заговорил на неведомом мне языке — очевидно, то был филистимский, одно из наречий народов моря. Феспий ответил, и некоторое время они обменивались непонятными фразами. Похоже, продолжали оскорблять друг друга, поминая Зевса и других своих богов, делая неприличные жесты и хватаясь то за кинжал, то за рукоять меча.

Танец холодных лягушек на моей спине прекратился, ноги перестали дрожать. Солнце-Ра согрело мои кости, я был спокоен, и было мне понятно, что наблюдаю я не смертельную ссору, а некий ритуал, который лишь в самом крайнем случае мог завершиться пролитием крови. Здесь, в этом убогом дворце, встретились соплеменники, князь Бедер и Феспий, но не тот Феспий, что воспринял в Танисе приличные манеры, а Феспий из Лакедемона, где, по словам писца Тхути, мужчин обучали только дракам с самого младенческого возраста. Встретились братцы-разбойники и теперь грозят друг другу кулаками и оружием, пробуют на зуб, покусывают, ибо таков у них обычай. Дикий и странный, но что тут сделаешь! В пустыне не поучают ливийцев, детей песка.

Наконец Бедер ухмыльнулся, почесал спину острием кинжала и спросил на языке Та-Кем:

– Вина хочешь, сын Алфея?

– Давай, — промолвил Феспий и выдрал свою секиру из древесного ствола.

Князь приподнялся, заглянул в кувшины, бормоча: «Что-то еще оставалось… не мог я все вылакать… не мог, яйцами Зевса клянусь…» Обнаружив еще не пустой кувшин, он протянул его Феспию. Тот капнул вина на землю, глотнул, поморщился, но все же допил до конца.

– Кислое у тебя вино, Дорион… кислое, как блевотина Анубиса… Ну ладно! С паршивой овцы хоть шерсти клок… — Феспий опустил кувшин на землю. — Так что там у нас с поисками вора и сокровищ? Что нашел, пресветлый князь?

– Все обыскали, все дороги, хлева и виноградники, — промолвил Бедер с печальным вздохом.