— Постой, дорогая, не спеши, — сказал Пьер. — Не всегда все оказывается таким, как представляется.

— И вы защищаете его после того, что он натворил? — изумленно спросила она.

— Я бы не стал осуждать его заочно, не выслушав. Да я ему и не судья. Не наше дело судить других, и мы не без греха. Кроме того, не так важно, что люди делают, как причины, по которым они так поступают.

— Да, например, жадность!

— И преданность.

— Вы хотите сказать, что если у Рене есть одна привлекательная черта, значит, у него должны быть веские причины и для всех остальных поступков?

Пьер покачал головой.

— Я хочу сказать, дай срок. Раскаяние — унылый спутник..

Но времени на это не осталось. Один из дозорных, выставленных на пути от озера к поселку, поднял тревогу. К поселку приближались двое французов и с ними отряд солдат.

Они могли бы укрыться в лесу. Сирен настаивала на этом, просила, уверенная, что, если бы не она, Бретоны исчезли бы в одно мгновение. Именно тревога за нее удерживала их, и это делало ее положение невыносимым, потому что она тоже была для них величайшей опасностью. Она не сомневалась, что появление этих людей военного сопровождения связано с ее присутствием здесь. Слишком совпало их появление с приездом ее Гастона. Больше того, в глубине души она чувствовала, хотя и не хотела признавать этого, что победа над Рене досталась ей слишком легко, что за этот вызов придется заплатить свою цену.

Сирен и Бретоны не стали прятаться. Они ждали перед хижиной Маленькой Ноги, которая стояла рядом с домом ее отца, Затопленного Дуба, вождя поселка. Старый воин тоже вышел, завернувшись в шерстяное одеяло густого бордового цвета, и стоял выпрямившись. Остальные индейцы бросили свои занятия и собрались, привлеченные предчувствием, что должно произойти нечто важное. Они стояли молча и терпеливо, а солнце тонуло за деревьями в голубом и золотом сиянии, окрашенном грустью, и остывал насыщенный дымом вечерний воздух.

Колонна солдат появилась среди деревьев. Они вышли точно на поляну, где находился поселок. Их выгоревшие мундиры сидели на них удивительно ловко, медные пуговицы сверкали, и мушкеты были наготове. Их возглавляли два человека в шляпах с плюмажами и бархатных камзолах с золотым позументом, при шпагах на боку: отряд был настоящим воплощением величия и блеска Франции.

Колонна приблизилась к Затопленному Дубу в строгом и образцовом соответствии с правилами этикета. Ни Рене, ни Туше, вышагивавшие впереди, ни единым взглядом не показали, что заметили еще чье-то присутствие. После положенного обмена приветствиями Рене вынул из-под мышки свиток, увешанный лентами и печатями, и, развернув его, прочел старому вождю ясным и твердым голосом.

Это был ордер на арест, изложенный высокопарным бюрократическим языком. Мужчины, известные под именами Пьер, Жан и Гастон Бретоны, вместе с женщиной Сирен Мари Эстелл Нольте — беглецы, обвиненные в преступлениях против короля. Их следовало взять под стражу и препроводить в Новый Орлеан, где они предстанут перед судом. Товары, имевшиеся у них в наличии, должны были быть конфискованы как свидетельство против них. Любая попытка побега должна была рассматриваться как признание вины и караться соответствующим образом.

На Сирен надели наручники и приставили к ней с каждого бока по стражнику. Бретонов заковали в кандалы от шеи до щиколоток и еще сковали вместе. Рене не принимал в этом никакого участия, он стоял немного в стороне и совещался с молодым офицером, отвечавшим за поиски товара. Сирен подумала, что он специально отгораживался от них, держался на расстоянии, хотя не могла сказать, поступал он так из тактичности или из презрения.

Туше проследил за тем, чтобы их заковали. На его узком лице было злорадное удовлетворение, когда он проверил наручники и подергал цепи, а в его голосе, когда он приказал им идти в хижину, занятую под тюрьму на ночь перед утренней дорогой обратно в город, звучало приглашение к побегу, чтобы он мог иметь удовольствие пристрелить их.