Сирен быстро выскользнула из одежды и через голову натянула старое платье. Она завернулась в свое одеяло из стеганой бизоньей шкуры и, перешагнув через Лемонье, забралась в свой гамак и улеглась.

На судне воцарилась тишина, которую нарушал только мягкий мерный плеск воды да изредка скрип швартовых. Из каюты раздалось безмятежное похрапывание. По крайней мере двое из Бретонов заснули. Под ее гамаком на своей лежанке ворочался Лемонье.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она шепотом. — Вам что-нибудь нужно?

Чистый каприз заставил Рене шепнуть в ответ хриплым, возбуждающим тоном:

— Что это у вас на уме?

— Еще одно одеяло? Пить?

— Значит, он ошибся.

— Нет, ничего не нужно. Спасибо.

— Наверное, вы не привыкли ложиться так рано, как мы?

Он подумал, сколько долгих вечеров он провел, изнывая от скуки, в ожидании минуты, когда королю заблагорассудится покинуть бал, чтобы и самому удалиться; бесконечную череду балов и банкетов, где видишь одни и те же скучные лица и слышишь одни и те же дурацкие жалобы и непристойные истории.

— Я не испытываю неудобства.

— В данный момент?

— Совершенно верно.

Ложась спать, Сирен забыла снова поднять занавеску, — так она делала с тех пор, как у них появился Лемонье, хотя обычно задергивала ее, создавая иллюзию уединения. Это перешептывание в крошечном отгороженном пространстве рождало ощущение тесной близости Тайный трепет возбуждения от сознания того, что она совершает нечто недозволенное, пробежал по ее жилам.

Она понимала, что это связано и с той предполагаемой ролью, которую она отводила Рене Лемонье для обретения своей свободы. С самого начала ее не покидало ощущение необычности происходящего того, что он лежит на полу под ее гамаком, но никогда прежде ей не приходило в голову, что если бы она повернулась и опустила руку, то могла бы дотронуться до него. Ее не покидала мысль о том, что если бы он приподнялся, то мог бы через ткань гамака провести рукой по изгибам ее тела. Сейчас, конечно, не было никакого смысла думать об этом; и все же вызванные воображением картины странно завораживали. Отделаться от них было нелегко.

На дороге за дамбой остановился экипаж. Лакей в атласной ливрее и завитом парике соскочил и бросился открывать дверцу. Оттуда вышла уже немолодая дама с высоко зачесанными волосами, покрытыми маленьким, отделанным кружевами чепцом а lа Раrisiennе. Ее нижние юбки из зеленой парчи доходили до лодыжек, сверху на них была надета распашная юбка, искусно уложенная буфами и оборками, из золотой парчи, расшитой зеленым. Верхняя юбка венчалась таким же лифом. Плечи окутывало фишю из кисеи, скрепленное большим изумрудом. Ее лодыжки обтягивали белые шелковые чулки, а на ногах красовались зеленые шелковые туфли на французском каблуке. И не будь кареты, этого первого в колонии экипажа на четырех колесах, заставляющего каждого поселенца, хоть чуть считающего себя знатным, заказывать в Париже нечто подобное, — покрой и экстравагантность одежды этой женщины выдавали жену губернатора, маркизу де Бодрей.

К тому времени, как лакей провел мадам Водрей по сходням на лодку, Сирен, торопливо отыскав чистый передник и поправив заплетенные волосы, стояла на передней палубе между Пьером и Жаном. Повинуясь короткому приказанию своей госпожи, лакей вернулся к карете. Дама обратилась к Пьеру:

— Вы, кажется, месье Бретон?

Пьер поклонился самым учтивым образом.

— Совершенно верно, мадам. А это мой брат Жан и моя подопечная, мадемуазель Нольте.

Сирен, приседая в реверансе, не могла удержаться, чтобы с изумлением не взглянуть на него. Она и не представляла, что он может держаться так учтиво.

Мадам Водрей ответила снисходительным кивком.

— Прелестно. Я полагаю, мадемуазель, это ваше вмешательство спасло жизнь господину Лемонье.