– Может быть, когда‑нибудь у нас будет гораздо больше... но я не могу сейчас тебе этого обещать. Сейчас я ничего не могу тебе пообещать. Я не знаю, что со мной может случиться. – Он выглядел растерянным, но сказал правду.

Она, странно улыбнувшись, взяла его за руку и начала медленно подниматься по ступенькам, ведущим в дом миссис Кастанья.

– Я знаю.

Он почувствовал себя совсем мальчишкой, когда зашел в дом следом за ней, все еще держа ее за руку и любуясь водопадом сияющих волос и изяществом ее стройного тела, в то время как она осторожно поднималась по лестнице, ведя его за собой. Она обернулась всего один раз и приложила палец к губам, давая ему тем самым понять, чтобы он не шумел. Достав ключ из кармана джинсов, она открыла дверь и пропустила его в комнату. Ей не хотелось, чтобы миссис Кастанья заметила их. Она наверняка поднимет шум. Ей совсем не по душе, когда живущие у нее девушки приводили к себе мужчин, а мужчины – девушек. Иногда, конечно, такое случалось, и если она это обнаруживала (а обычно она замечала нарушение правил), она поджидала постояльцев перед дверью своей комнаты и на весь дом делала им серьезные предупреждения.

– Разувайся, – прошептала Кристел, в то время как сама, беззвучно скинув ковбойские ботинки, натянула пару красных носков, которые когда‑то принадлежали ее брату. Потом улыбнулась Спенсеру и присела на краешек кровати. Она выглядела совсем ребенком. Иногда Спенсер видел в ней ту же маленькую девочку, которую увидел в первый раз, но потом вдруг она в одно мгновение превращалась в молодую женщину.

Он сел около нее на кровать и, шепча нежные слова, начал гладить ее по волосам, а потом поцеловал. Это был долгий и нежный поцелуй. Он вложил в него весь свой пыл, отчаяние и сожаление о том, что он может дать ей так мало.

– Я очень люблю тебя... – шептал он, зарываясь лицом в ее волосы. – Ты такая... ты самая лучшая...

Он до боли хотел овладеть ею и едва сдерживался, чтобы не сорвать с нее одежду. Но когда он осторожно коснулся пуговиц на ее рубашке, он вдруг почувствовал, как она вздрогнула и слегка отстранилась. Спенсер отпустил ее и отодвинулся, испугавшись того, что он сделал, но в следующий момент она сама страстно поцеловала его, давая ему понять, что путь свободен. Он осторожно посмотрел на нее, боясь, что она еще девственница.

– Ты боишься?

Она покачала головой и закрыла глаза, а он, осторожно положив ее на кровать, начал медленно снимать с нее одежду. Ненадолго прервавшись, он встал и поплотнее задернул шторы. Когда же она осталась лежать нагой на узкой кровати, он сам разделся и лег под одеяло рядом с ней. Для Спенсера она была все той же застенчивой девочкой, которую он увидел впервые четыре года назад, и он не хотел смутить ее, или обидеть, или сделать ей больно. Он думал только о том, чтобы ей было хорошо, зная, что эти бесконечно долгие минуты они оба запомнят на всю жизнь. Она была еще прекраснее, чем он себе представлял, и в тот момент, когда он наконец вошел в нее, они оба застонали от блаженства. Она забилась в его руках, и он продолжал целовать, ласкать ее и нежно шептать слова любви. Эти блаженные мгновения, казалось, длились бесконечно долго, и когда наконец все закончилось, он еще крепче прижал ее к себе. Ему хотелось держать ее так как можно дольше, чтобы слиться с ней воедино, чтобы ничто на свете никогда больше не разлучило ни их тела, ни их души.

В полузабытьи Кристел лежала в его объятиях, и Спенсер вдруг нахмурился, заметив слезу, скатившуюся у нее по щеке.

– Кристел... с тобой все в порядке? – Вдруг он почувствовал себя страшно виноватым перед ней. – Ты сожалеешь о том, что произошло? – Он так мало мог предложить ей, и даже на это он не имел никакого права, но все‑таки... все‑таки он безумно любит ее.

Она покачала головой и, улыбнувшись сквозь слезы, прошептала:

– Конечно, не жалею.