Она не промахнулась! Острые углы переплета вонзились в щеку сопернице. Та вскрикнула от боли, и, не выпуская кинжала, невольно вскинула к лицу руки; кривое лезвие чиркнуло по ее шее, как раз над ключицей… как раз там, где билась, гневно пульсировала переполненная злобной кровью яремная вена.

Николь опрокинулась навзничь, а Мария еще какое-то время изумленно смотрела на нее. Кровь хлестала из раны, заливала плечи, грудь. Николь уже вся была залита кровью, такой же темно-красной, как ее платье.

Повинуясь какому-то безотчетному чувству, Мария упала рядом с Николь на колени и пальцами прижала перерезанную вену.

Кровотечение отчетливо уменьшилось, лишь тонкая струйка сочилась из раны, а когда Мария прижала к ней платок, то и вовсе почти прекратилось, но это была лишь кратковременная отсрочка, Мария знала… знала и Николь, которая открыла глаза и посмотрела в склоненное над ней лицо испуганно и зло.

— Ничего, ничего, — прошептала она, — тебе тоже… уже скоро.

Мария кивнула. Ей было невыносимо видеть умирающую Николь; никакого удовлетворения свершившейся местью она не испытывала, чувствовала лишь раздирающую сердце боль. Почему? Из-за того, что умирает та, с которой была неразрывно и причудливо связана жизнь Марии целых восемь лет? Ах нет, не это! Николь умирает, и, узнав об этой смерти, Корф придет в отчаяние; но разве достанет у него хотя бы одной-единственной слезинки для жены, если он все прольет их над гробом любовницы? Вовсе не Николь, а себя жалела сейчас Мария… Ну что ж ты создал сердце человека таким горячим и живым, о Господи!

Николь вздрогнула всем телом, и Мария с тревогой взглянула в ее бледное лицо, решила что это — агония, но нет — это был всхлип: слезы лились из глаз Николь так же неудержимо, как прежде кровь из смертельной раны.

— Чем я тебе помешала? — с укором спросила Мария. — Зачем ты все это затеяла? Разве плохо тебе жилось? И так все вышло по-твоему: и деньги получила, и он… все равно он был твой!

— Мой? — злобно прохрипела Николь. — Да никогда не было этого! Он возненавидел меня с той первой ночи, еще в России… Но он же дал тебе клятву! Лучше бы он прогнал меня, чем терпеть такое. Я же видела, что с ним делалось от ревности, от страха за тебя. Он проклинал себя, тебя, меня… Я хотела… я думала, если не будет тебя…

— Что ты наделала?! — раздался крик, исполненный такого ужаса, что Мария вздрогнула и невольно отдернула пальцы, зажимавшие рану Николь. И кровь, сдерживаемая ее пальцами, в одно мгновение была вытолкнута таким мощным толчком сердца, что тело Николь изогнулось в судороге; глаза закрылись, и она замерла навеки.

Мария тихо ахнула от страха — и тут же руки Корфа подхватили ее, стиснули, но отнюдь не в нежных объятиях.

— Зачем ты это сделала? Ты убила ее, ты все испортила!

Он тряс Марию, как куклу. И вдруг что-то вроде изумления промелькнуло на искаженном яростью лице Крофа, когда она одним рывком разомкнула его руки, высвободилась — казалось, без малейших усилий — и отпрянула, пристально глядя на него. О, все-таки он способен на сильные страсти, этот ледяной барон, Мария его недооценивала! Сейчас минует первый припадок гнева, он отдастся скорби над трупом Николь. Ну что ж, надо успеть все сказать ему прежде, чем перед ним будет два трупа.

— Утрите свои слезы! — презрительно бросила Мария. — Я тут ни при чем. Это ее Бог покарал. За смерть Глашеньки, за предательство вашего курьера, — она следила за ним! — за то, что она медленно убивала меня… но это неважно! Да, вы потеряли ее, но у меня есть для вас приятные новости. Видите эту стрелку? — Мария взяла ее с камина, повертела в руках и вскинула брови, увидев, как побледнело лицо Корфа, какой ужас отобразился на нем, как он рванулся выхватить стрелку из ее рук.