— Нет, нет! — Она не могла справиться со слезами, не могла поднять глаз, потому что это был уже не он, а кто-то чужой, ненастоящий, неживой. — Помогите! — Моника выбежала в коридор. — Ему плохо, помогите!

Врач вбежал в палату, прикоснулся ладонью к шее, проверяя пульс. Потом, обернувшись, тихо сказал:

— Это все.

Моника бросилась вон — скорее отсюда, убежать, скрыться, исчезнуть. Врач попытался остановить ее, что-то кричал вслед, но она ничего не слышала, кроме собственного дыхания и шума крови в ушах. Она не помнила, как доехала до «Звезды любви», как добралась до дома — там все еще горел свет в гостиной, работал телевизор, а на столе стоял букет цветов в хрустальной вазе и блестели пустые тарелки.

В аптечке нашлось какое-то снотворное, и Моника залпом проглотила две таблетки, запив их водой из-под крана. Чтобы не наделать глупостей, ей сейчас надо заснуть, выключиться из этого жестокого, страшного мира, где в одно мгновение разбивается вдребезги счастье, где человек вдруг покидает жизнь, такую уютную, налаженную, теплую, и превращается из родного и близкого в несказанно далекого.

Утром, проснувшись, Моника не сразу вспомнила о случившемся: она потянулась, удивляясь ломоте во всем теле и рези в глазах, и огляделась, ища Грегори — обычно он всегда приносил ей горячий кофе в постель. Они завтракали вместе, а Пинки сидел рядом, выпрашивая вкусный кусочек.

Пинки... И он тоже! Эта мысль вернула Монику во вчерашний вечер, перед глазами возникло запрокинутое бледное лицо Грегори с едва шевелящимися губами, шепчущими в последний раз ее имя. Нет, нет... Но как бы она ни сопротивлялась, реальность давала о себе знать. В гостиной разрывался от громких звонков телефон, и необходимо было вставать, совершать тысячи привычных движений, вдыхать и выдыхать воздух, говорить какие-то слова — в общем, жить. Да, жить, потому что так хотел Грегори.

Те несколько дней после его гибели были наполнены ненужной суетой и скрупулезным выяснением подробностей их совместной жизни. Комиссар полиции, расследовавший аварию, высказал Монике свои соболезнования и тут же приступил к расспросам, совершенно не заботясь о ее душевном состоянии. Она не понимала, почему его интересует, когда они познакомились и при каких обстоятельствах, как долго жили вместе и в каких состояли отношениях, часто ли ссорились, был ли общим их бюджет.

Она покорно отвечала, желая лишь одного — остаться наедине со своим горем, подальше от любопытных, притворно сочувствующих людей. Но ее не оставляли в покое: сначала полиция, потом похоронный агент, потом сами похороны, оставившие ощущение какого-то неудавшегося спектакля и собравшие огромную толпу праздных зевак.

А потом стало еще хуже: к Монике явился адвокат Фрэнк Поллак для, как он выразился, приватной беседы. Это был пожилой мужчина, очень холеный, с загорелым лицом и гладко причесанными темными волосами. Извинившись за вторжение, он присел на край стула, положив на стол перед собой кожаную папку, и вперил взгляд в Монику. Она молчала, погруженная в собственные мысли, и не обращала внимания на затянувшуюся паузу.

Наконец он откашлялся и начал:

— Знаете ли вы, мисс Брэдли, что мистер Хоуп за несколько дней до своей трагической гибели переписал на ваше имя виллу «Звезда любви» и прилегающие к ней земли?

Моника удивленно взглянула на него и покачала головой. Это было так неожиданно, что она просто не находила слов. Зачем он это сделал? Он как будто предчувствовал близость смерти. Нет, нельзя об этом думать, иначе сам факт его гибели превращается из случайности в предопределенность.

— Значит, не знаете. — Фрэнк с видимым недоверием смотрел на нее. — Тогда, может быть, вы знаете, где завещание мистера Хоупа?

Моника пожала плечами.