— Откуда мне знать?

— Ну конечно. — Он потер руки и нахмурился. — Все это очень странно, мисс Брэдли. Позвольте, я объясню вам.

— Это действительно необходимо? — устало спросила Моника.

— Да. Так вот, еще много лет назад мистер Хоуп составил завещание в пользу своего прямого наследника, которому доставалось все движимое и недвижимое имущество. А в день гибели он приехал ко мне в офис, потребовал вернуть ему документ и написал доверенность, передающую его собственность в ваше владение. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не очень. — У нее болела голова, а смысл сказанного размывался, словно слой свежей краски под дождем.

— Возникают определенные подозрения.

— Какие?

— Ну... Подумайте сами: человек все оставляет вам и в тот же день погибает при довольно странных обстоятельствах...

Моника вскочила и едва удержалась от того, чтобы не дать ему пощечину.

— Как вам не стыдно! — воскликнула она. — Господи, да как такое могло прийти в голову?

Адвокат с равнодушным видом выслушал ее гневную тираду, потом встал и, не прощаясь, направился к двери. Уже ступив за порог, он бросил через плечо:

— Хоть я и не имею права разглашать тайны, я разыщу наследника мистера Хоупа и поставлю его в известность о случившемся. Он имеет юридическое право потребовать аннуляции последующего документа.

— Уходите! Оставьте меня в покое!

У Моники больше не было сил переносить окружающую действительность. Она не появлялась в своем ателье, отключила телефон и полностью отгородилась от внешнего мира, запершись на вилле. Несколько дней подряд она часами сидела на пляже или бродила по берегу, подставляя лицо соленому ветру. Или, поддавшись внезапному душевному порыву, бросалась в залив и, заплыв подальше, ложилась на воду и смотрела, смотрела до боли в глазах на недоступно высокое небо, а волны покачивали ее, словно успокаивая.

А по ночам было страшно: Моника не верила в привидений, но ей постоянно казалось, что кто-то ходит по дому, а иногда даже слышался хрипловатый лай Пинки. Она постоянно находила вещи, принадлежавшие Грегори, — очки для чтения, трубку, пакет с табаком, заложенную цветком иммортели книгу, которую он уже никогда не дочитает, его любимую синюю кружку.

Моника забиралась с головой под одеяло, включала телевизор, чтобы нарушить тишину, и лежала до рассвета без сна, прижимая к груди плюшевого медвежонка, подаренного Грегори на Рождество. А на рассвете, когда за окнами раздавалось птичье пение, приходил сон — нервный, рваный, наполненный кошмарами, после которых оставался горький привкус и тоскливое покалывание в висках.

Постепенно Моника привыкала к мысли, что Грегори нет и никогда уже не будет рядом. Это не означало, что она примирилась с его бессмысленной гибелью. Но ведь он взял с нее обязательство: продолжать жить во что бы то ни стало, и она старалась не обмануть его, пусть сейчас и навсегда он был далеко-далеко.

Вспомнив слова адвоката о завещании, Моника перерыла весь дом, заглянула в ящики стола, разобрала несколько коробок с документами, но ничего не обнаружила. Зато нашла несколько старых писем в истертых конвертах, писем почти тридцатилетней давности, бережно хранимых в пластиковом пакете.

Моника развернула их и прочитала несколько фраз, написанных лиловыми выцветшими чернилами: «Ты совсем забыл обо мне, любимый, а осень в Лондоне так печальна без тебя. Наш малыш уже улыбается и тоже скучает, хоть никогда и не видел своего отца. Может быть, ты все-таки приедешь? Люблю тебя».

Она была потрясена — значит, у Грегори была семья и ребенок? Но почему же он ни разу не упомянул об этом? И снова вспомнились слова адвоката о прямом наследнике. Все это казалось очень странным, и Моника не могла понять, почему вдруг Грегори уничтожил завещание, а виллу передал ей.