Зато хорошо знал придворную жизнь вообще и императрицу в частности главнокомандующий граф Румянцев, который, ознакомившись с посланием, громыхнул:

— Какое ж это письмо? Это, братец мой, подорожная до Петербурга!

1 февраля Потемкин прибыл в столицу, но ко двору — в Царское Село — не поехал, отсиживался у родственников. Боялся? Размышлял? Или… ревновал? Не хотел быть очередным «случаем»?

Наконец, Екатерине удалось залучить его в Царскосельский дворец. Там, на лестнице, встретился ему Григорий Орлов, у которого Потемкин простодушно спросил:

— Что нового, князь?

— Новость одна, — не без иронии хмыкнул отставной фаворит, — я спускаюсь, ты — поднимаешься.

Екатерина встретила Потемкина приветливо, но с какой-то неловкостью, попросила помочь с «маркизом Пугачевым» управиться — вроде бы только за этим и звала. Наконец, Григория Александровича прорвало: выплеснул все обиды — и за то, что был обойден наградою за военные действия, и за то, что поздно спохватилась:

«У тебя, матушка, перебывало уже пятнадцать кобелей, — написал дерзкий подданный своей государыне, — а мне честь дороже, и шестнадцатым быть никак не желаю».

Невиданная дерзость и… невиданная на неё реакция. 1 марта 1774 года Потемкин назначен был генерал-адъютантом, подполковником Преображенского полка (где полковниками традиционно были лишь императоры и императрицы), вице-президентом военной коллегии, кавалером орденов Святого Александра Невского, Святой Анны и Святого апостола Андрея, прусского ордена Черного Орла, датского ордена Слона и шведского Серафима, польских орденов Святого Станислава и Белого Орла, и стал, по отзывам иностранных послов, «самым влиятельным лицом в России». И ещё получил… «Чистосердечную исповедь» Екатерины, где она, жестко проанализировав все свои романы, извиняла себя лишь страстью, бороться с которой была не в силах, и женским одиночеством. Усиленно доказывала, что было у неё лишь пятеро мужчин, включая неспособного мужа. Сошлись на том, что Потемкин будет не шестым, а — раз уж никак не может быть первым — будет последним мужчиной Екатерины.

Сохранились письма императрицы к её «последнему», написанные совсем не по-царски: «Все пройдет в мире, кроме страсти к тебе… Сердце зовет: куда делся ты, зачем спишь? Бесценные минуты проходят… Ласками все свечки в комнатах загашу… Что хочешь делай, только не уйди от меня без этого!»

Он и без писем делал, что хотел. Сам не заметил, как в его руках сосредоточились все нити власти. Потемкино кружило днем в делах государственных, а по ночам укачивало в объятиях Екатерины. Только с его богатырским здоровьем можно было выдержать такую жизнь. Впрочем, и сама императрица казалась железной: спала мало, работала много, страсти предавалась безмерно.

К лету 1774 года всем стало ясно, что одноглазый великан, сутками не вылезающий из халата, это не случайный «прохожий» в царской спальне. Первый биограф Потемкина А. Н. Самойлов об этом времени написал так:

«В предыдущих главах объяснено было, как Григорий Александрович, ещё достигая возмужалости, строил мысленно чертежи о возвышении своем через заслуги Отечеству и для того, чтобы некогда быть способным к делам государственным, прилагал великое прилежание… Судьба и счастье благоприятствовали его предначертаниям!»

У судьбы, впрочем, было конкретное имя. Она звалась Екатериной. В 1775 году у любовников родилась дочь, которую, дав ей фамилию Темкина, быстренько спихнули куда-то на воспитание — обычная судьба внебрачных детей коронованных особ. Старшему сыну Екатерины, наследнику престола Павлу было уже тридцать, сыну, рожденному от Григория Орлова — тринадцать.