— Я тоже, ваша милость. Просто я хотела узнать, у вас ли эти рисунки, — затаив дыхание, ответила Бьянка.

— Нет. То есть они не здесь. Но мы их видели. Они были приложены к обвинению. Мы сочли их слишком… детальными для нашего заседания.

Именно такого ответа она одновременно ожидала и очень боялась. Она отступила назад, покачнулась, чувствуя слабость в ногах от такого вероломства Йена. Он сам организовал кражу и припрятал их в надежном месте, чтобы потом приложить к обвинительному заявлению. Она побледнела от ярости, вспомнив, как той ночью он ругал ее, обвинял в том, что ее сообщник выкрал у нее бумаги для прикрытия, а на самом деле Йен все подстроил сам. Он знал, что она говорит правду, отрицая его обвинения, потому что сам совершил кражу. Он намеренно сфабриковал ложное обвинение так, чтобы все улики были против нее.

Вдруг ей все стало ясно. Это у него был сообщник, который старался запутать следы и скрыть настоящего убийцу. Он покрывает своего сообщника, награду которого ценит так высоко, что готов пойти на любой подлог и самое страшное предательство. И сообщник этот очень похож на Моргану да Джиджо.

Йен использовал тело Бьянки, и фал ее чувствами, лгал ей — все, чтобы защитить женщину, которую действительно любит и всегда любил. Бьянка понимала, что попалась в ловушку, потому что отчаялась пробудить в Йене любовь, и вот теперь ей предстояло пережить всю тяжесть его предательства. Он заслуживает ненависти за обман, за попытку обвинить ее в страшном преступлении, за то, что целенаправленно делал из нее идиотку.

Краска стыда залила ее щеки при мысли, как, должно быть, было трудно Йену притворяться. Потом он, наверное, проводил долгие часы с Морой, веселя ее рассказами о наивности и неопытности Бьянки, о ее смешных попытках завоевать его сердце или по крайней мере добиться его расположения. Хуже всего, что он зашел в стремлении одурачить ее настолько далеко, что придумал душераздирающую историю о сицилийских разбойниках, своей трусости и предательстве Моры. Бьянка закипала от злости. Он слишком далеко зашел. Она не позволит делать из себя козла отпущения, не допустит, чтобы он сидел себе спокойно и наблюдал, как ее осуждают на смерть по лживому обвинению его любовницы.

— Я огорчена тем, что вы сочли мои рисунки слишком безвкусными для всеобщего обозрения, — ответила Бьянка синьору Альвизе. — Я собиралась опубликовать их. Разумеется, пока их у меня не украли.

— Украли?

Бьянка обрадовалась, когда глазки-щелочки синьора Архимеда удивленно раскрылись.

— Да. Из моей лаборатории во дворце Фоскари.

— Украли? — повторил судья. — Кто же это сделал?

— Очевидно, тот человек, который решил обвинить меня в убийстве Изабеллы Беллоккьо. — Бьянка понимала, что рискует тем, что ее станут расспрашивать о теле, изображенном на рисунках, но судья, против ожидания, задал вопрос по существу дела. — Я думаю, либо убийца, либо его сообщник.

— Вы утверждаете, что кто-то обвиняет вас в убийстве, чтобы отвести подозрения от себя? — Впервые за последние десять лет на лице синьора Альвизе появились признаки жизни.

— Да, — гордо выпрямившись, заявила Бьянка, борясь с соблазном оглянуться на Йена, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на него ее разоблачение.

Синьор Архимед снова прищурился, разглядывая подсудимую и надеясь угадать, говорит ли она правду или ведет опасную игру с судьями. Он склонился к ней через стол и задал следующий вопрос:

— Если все действительно так, как вы говорите, то как вы объясните, что все свидетельства против вас, синьорина Сальва?

Она хотела спросить, какое именно свидетельство тот имеет в виду, но поостереглась рассердить судью.