* * *

Синицын вернулся на следующий день вечером. Буркнул «Добрый вечер», помыл руки и, бормоча что-то под нос, сел за стол. Ему досталась последняя тарелка сваренного им же перед отъездом супа. Сначала он молча съел всё до последней капли, с сожалением облизал ложку, потом вытер тарелку куском хлеба до блеска, пододвинул поближе свою исполинскую кружку в чаем и сказал Иохелю, терпеливо ждавшему новостей:

— Нашли. Всё лежит близко к поверхности, достать просто. Я там лопатой пошуровал в нескольких местах, думаю, дня за два управимся.

— Машину надо искать? — спросил Иохель, больше для поддержания разговора, понимая, что Сидор уже составил подробный план действий и разложил всё по полочкам.

— Есть машина. Полуторка. Лебедка разборная, палатка армейская, инструмент всякий. Всё есть, Моисеич. Четыре дня на подготовку и выезжаем. Справимся вчетвером, не переживай, — Сидор погонял во рту кусок пиленого сахара, отпил глоток чая.

— Кто четвертый? — спросил Иохель. Разговор про четвертого он помнил, но не думал, что вопрос этот уже решенный.

— Как кто? — удивился Синицын. — Я думал, ты сразу догадаешься. Матвей Петрович, артельщик. Ты у него работаешь, между прочим. И машина его, и лебедка, и палатка, и инструмент. Я вчера еще утром с ним переговорил, он сказал, что для тебя, тащ майор, всё сделает, он слово своё помнит. Тут другая препона, Моисеич.

— Что за препона? — встревоженно спросил Иохель. — Случилось что-то?

— Плох этот Михаил, тащ майор. Совсем плох. То, что он хорохорится, не значит ничего. Вчера вечером хотели ехать уже, на станцию шли, а он сознание потерял, ногой дергать начал. Я и так и сяк — ничего. — Сидор начал активно жестикулировать, переживая вновь неприятный момент их путешествия, так что чуть не опрокинул на себя кружку. — Хорошо, от поселка недалеко, сбегал, на телеге довезли. К утру только в себя пришел.

— Что же ты его отпустил? Пусть у нас ночевал бы, всё под присмотром — попенял ему Иохель.

— Я предлагал, как же, ты меня, тащ майор, совсем за бестолкового держишь, что ли? — возмутился Сидор. — Ни в какую, говорит, я к другу поеду. Я ему: «К какому другу, на тебе лица нет, что ж, друг твой не поймет, что ли?», а он, представляешь, не к человеку, к собаке поехал. Говорит: «Я думал, убили пса, поехал вспомнить, а он живой, узнал меня». Аж светился, Моисеич, нет, ты представляешь, сколько лет за собаку переживал. Так и сказал мне: «Знал бы, что живой, никаких денег бы не пожалел, чтобы с ним быть». — он опять махнул рукой, задев кружку, чай выплеснулся на стол, но Синицын не обратил на это внимания. — Живет у бабы какой-то, та сама еле ходит, а Михаил этот говорит: «Мне всё равно, хоть последние дни с живой душой побуду, не один». Вот такая история. Завтра утром приедет.

* * *

Михаил появился утром, сразу после того, как Полина ушла на работу. «Будто ждал, чтобы она ушла», — подумал Иохель, услышав его голос в прихожей, но эту мысль тут же опроверг гость, рассказавший, как они нос к носу столкнулись в подъезде.

Они пили чай, обсуждали детали предстоящей поездки, уточняли список того, что может понадобиться и даже место, где добыча будет храниться, но главный вопрос: что потом делать с этим богатством, не затрагивали. Наконец, Михаил, будто собравшись с силами, сказал:

— Мне бы хотелось обсудить, что с этим делать потом. — при этом он положил руки на стол, и Иохель заметил, как сильно у него трясется левая кисть. Михаил взгляд заметил, но руку не убрал и только смущенно улыбнулся.