Иохель с облегчением вылез из кузова и несколько минут просто стоял, согнувшись и уперев руки в колени.

— Быстро ты к хорошему привык, Моисеич, — улыбаясь, сказал Сидор, сбрасывающий на землю из кузова всякие свёртки. — Будто не катались на телегах без рессор, прицепленных к танку.

— Ты, Синицын, только один раз и прокатился в телеге за танком, а рассказываешь, будто всю войну так ездил, — засмеялся Иохель. — Рассказал бы лучше, как хотел сжечь меня в палатке, когда у тебя ворованный спирт загорелся и разлился.

— Ладно, тащ майор, лови палатку, будем ставить, — бросил ему очередной сверток Сидор.

Иохель отложил в сторону палатку и пошел к Михаилу, сидевшему на подножке полуторки.

— Что скажешь насчет проверки на дорогах? — спросил он. — А ну как на обратном пути кузов проверят?

— Не переживай, — успокоил его Щербаков. — Для всяких проверок у меня есть бумажки, перед которыми знаменитая записка Ришелье* нервно курит в сторонке. Лишь бы достать, а там разберемся.

Палатку после короткого обсуждения решили не ставить, понадеявшись, что работу можно закончить за один день.

Сидор с Матвеем Петровичем, с момента приезда не сказавшим ни слова, начали щупами определять границы раскопок, а Иохель, как самый бесполезный с точки зрения работы с лопатой участник команды, отправился в ту самую близлежащую рощицу за дровами для костра. Когда он вернулся, то обнаружил, что Матвей Петрович уже снял полосу дерна метра три длиной, а Синицын рубил лопатой дорожку в траве.

— Метра два на полтора, — объяснил Михаил, которому тоже не дали копать. — И то с запасом. Грунт с песком, копать легко будет. Да и глубина меньше метра.

Энтузиазм испарился при подсчёте объёма грунта. Получалось кубометра три, не меньше. А так как копать предстояло вовсе не здоровенным землекопам, а двум немолодым мужикам, то Иохель, вздохнув, начал распаковывать палатку.

Пока они устанавливали временное жилище, Матвей Петрович докопался до ящиков и обрадовал тем, что, возможно, придется копать чуть меньше: яма сверху оказалась накрыта брезентом и, если он не сгнил, то с полкуба грунта можно попытаться стащить машиной.

* * *

Всего в яме лежало девять ящиков от мосинок, каждый из которых был завернут в просмоленную мешковину. Один из чехлов разорвался и угол ящика немного подгнил. Впрочем, содержимому это не повредило. Ровными стопками, аккуратно завернутые в вощеную бумагу, внутри лежали николаевские червонцы. Реакция на содержимое у всех участников была разная. Разговорившийся в новой компании только на второй день Матвей Петрович удивленно присвистнул, Сидор плюнул под ноги, Михаил сдержанно улыбнулся, и только на Иохеля гора золота не произвела никакого впечатления.

Ящики грузили лебедкой: без нее промучились бы гораздо дольше, каждый ящик весил под центнер. Даже с такой помощью лагерь свернули далеко за полдень. Как ни странно, никто из местных жителей за всё время, пока они копали и зарывали яму, даже не показался.

До Москвы доехали за жалких четыре часа, еще засветло. Машину загнали в гараж, запирающийся на не очень большой амбарный замок, договорившись встретиться утром для того, чтобы устроить инвентаризацию. Расстались у метро: Михаил поехал на Сокол, а Иохель с Сидором сели на троллейбус, чтобы проехать три остановки до дома.

— Сидор, а у Матвея Петровича голову не закружит от близости такого груза? — спросил Иохель, когда они переходили на другую сторону Зубовского бульвара.

— Матвей? Не, на бабу он по молодости еще мог запасть, была у него такая слабина, а к деньгам он всегда был равнодушен, так что не переживай, — успокаивающе сказал Синицын и вдруг закашлял, наверное, поняв, что сказал лишнее.