|
На тот момент у меня уже сформировалась интересная мысль о том, что происходит, родилось трусливое чувство, что я не способен сделать то, что я утром представлял себе сделать. Учитывай, просто чтобы иметь запас времени, я выехал в восемь утра, а понадобились четыре часа, чтобы преодолеть восемнадцать миль. Но я не сдался. Я поехал в объезд, по той дороге, которая ведет мимо Методистской церкви, убивая ту арендованную таратайку так, как она и заслуживала, петушиный хвост пыли тянулся позади меня — все тамошние дороги были тогда грунтовыми проселками. Хорошо, вижу я уже автомобили и грузовики там и тут, припаркованные на обочинах и вначале лесных просек, вижу также и охотников, которые ходят со своими открытыми, переломанными через локоть ружьями. Каждый из них, без исключения, помахал мне рукой — люди тогда, в 58-м, были более дружественны, тут никаких сомнений. Я им тоже махал в ответ, но чего я на самом деле ожидал, так это то, что вновь начнут спускать колеса. Или лопаться. В таком случае меня вероятнее всего просто выбросило бы с дороги прямо в канаву, так как мчался я со скоростью не менее чем шестьдесят миль. Помню, один из охотников погладил в воздухе ладонями, как вот делаешь, когда хочешь кому-то показать, чтобы сбавил скорость, но я не обратил на это внимания. Я вылетел на Бови-Хилл, мимо старого Дома собраний друзей , и увидел припаркованный возле кладбища пикап. На дверце надпись: ПУЛЕН: СТРОИТЕЛЬНЫЕ И СТОЛЯРНЫЕ РАБОТЫ. Машина пустая. Пулен с девочкой уже в лесу, наверное, сидят на какой-то прогалине, едят свой ленч и говорят, как подобает отцу и дочери. Или я так себе воображаю, так как собственной никогда не имел... Новая серия приступов кашля закончилась ужасным звуком отрыгивавания слизи. — Ох, дерьмо, как же болит, — простонал он. — Все, что тебе сейчас надо, это остановиться. Он помотал головой и вытер тыльной стороной ладони сгусток крови с нижней губы. — Что мне на самом деле надо, так выплеснуть из себя это, так вот замолчи и дай мне доработать свое. Я засмотрелся на пикап, продолжая катиться со скоростью шестьдесят или около того, а когда вновь взглянул на дорогу, увидел, что поперек нее лежит поваленное дерево. Я остановился как раз своевременно, чтобы в него не врезаться. Дерево не такое уж и большое, а до того, как меня переработал рак, я был достаточно сильным. А еще и обозленным, как черт. Я вылез и начал его бороть. Пока я этим занимался — еще и, ругаясь во всю прыть — с противоположной стороны подъехала легковушка. Из нее вылезает мужчина в оранжевом охотничьем жилете. Я не знаю, мой это мужчина или нет — «Энтерпрайз» никогда не публиковала его фото, — но по возрасту, он выглядит похожим. Он говорит: «Давай помогу, земляк». «Премного вам благодарен», — отвечаю я и протягиваю ему руку: Билл Лейдло. Он ее пожимает и называется: Энди Каллем. Итак, это он. Учитывая все те неприятности, через которые я добирался до Дарама, мне было тяжело в это поверить. Я чувствовал, будто выиграл в лотерею. Он ухватился за дерево, и вдвоем мы его сдвинули. Когда дерево отодвинули, я сел прямо на дорогу и схватился за грудь. Он спросил, или все со мной хорошо. «Ну, и не знаю, — говорю я. — У меня никогда не было инфаркта, но сейчас такое ощущение, будто это он». Вот потому-то мистер Энди Каллем так и не попал ни на какую охоту в тот ноябрьский день, Джейк, именно поэтому он так и не подстрелил ни одной маленькой девочки. Он был поглощен заботами о том, чтобы отвезти бедного старого Билла Лейдло в Центральную клиническую больницу Мэна в Льюистоне. — Ты это сделал? Ты на самом деле это сделал? — Чтоб тебе усраться. Я там им сказал, в больнице, что позавтракал любимым большим героем — так называли один итальянский сэндвич в те времена, — и диагноз мне поставили «острая несваримость». |
