Loading...
Изменить размер шрифта - +
Он
отказался от "Жюстины" и "Жюльетты". А "120 дней Содома" вообще считались
утраченными. Поскольку Сад начал писать в тюрьме, а ему довелось сидеть "
Венсеннском замке, Бастилии и в Шарантоне, его рукописи после его перевода в
Шарантон остались в Бастилии. Когда Бастилия пала, рукопись куда-то исчезла. Лет
через сто она была перекуплена богатым немцем и опубликована в Германии. Сад всю
жизнь считал, что его шедевр -- "120 дней Содома" -- утрачен навсегда и, по его
собственному выражению, "плакал кровавыми слезами". Мне кажется, если бы он
согласился подписать обязательство, что будет вести себя более умеренно...
--...Тогда бы это был уже не Сад...
-- Его бы раньше выпустили из тюрьмы. Но вы правы, он был человеком чрезмерным
во всем. Например, в тюрьме он стал слишком много есть. Видимо, не имея
возможности вести прежнюю жизнь либертена, философа-распутника, решил
отдаться гастрономии. Когда же он, в конце концов, вышел из тюрьмы -- по декрету
Французской революции -- он в шутку именовал себя "самым толстым человеком в
Париже"...
-- А что, по-вашему, главное у Сада как литератора? Что нового он внес в
собственно литературу?
-- Главное, конечно, это язык Сада. Именно он, письменный и всеобщий, служит в
его романах оружием взаимопонимания разных полов и возрастов. Я бы назвал его
прозрачным, в каком-то смысле это -- язык-автомат, приносящий, кстати сказать, в
жертву, множество традиционно эротических ценностей, например, голос, его
индивидуальный тембр. На этом строилась карьера стольких актеров! А у Сада слух
превращался в чисто информационный канал. Редуцируются у него обоняние, осязание и
другие неконтролируемые свойства любого театрального языка, делающие его
непоследовательным и притягательным одновременно. Именно из-за
"неаффективности" языка Сада, действия и реплики его героев выстраиваются в два
идеально параллельных ряда, не пересекающихся по сути ни в одной точке.
Зато глаз у Сада переразвит до пределов возможного, чтобы не сказать большего.
Его литературный мир является идеально видимым, просматриваемым, освещенным.
Отчасти, поэтому, он и невыносим: страдания его "гутаперчевых" персонажей ничем
не ограничены, но то же самое можно сказать об их способности к наслаждению,
безгранична и она.
-- Получается, что это и театр, и не театр одновременно, театр литературы
противостоит тому, что принято понимать под театром?
-- Совершенно верно. Сад всю жизнь буквально бредил театром, был отличным
актером, режиссером, "продюссером". Но сфера театрализации у него существенно
шире театра. Театрализация превращает театр в предварительное действие: это,
прежде всего, снятие театральных декораций, замена представления (и в философском,
и режиссерском смысле) телесностью.
Театр тел слишком зрим, слишком визуален, чтобы его можно было просто
созерцать, воспринимать как зрелище. Театр романов Сада -- своеобразный
сверхтеатр, где стирается линия между сценой и принципом реальности это -- театр,
но без разделения на публику и актеров, сцену и зал, театр, не удерживаемый в
семиотических границах. Актерами этого нового театра и должны стать читатели
Сада, а это -- ох, как непросто!.
-- Вы как специалист удовлетворены изданиями Сада в России?
-- Издание Сада само по себе, независимо от его качества -- смелый шаг. Что
касается уровня изданий на русском языке, то сразу бросается в глаза то, что они не
снабжены критическим комментарием, переводы часто не очень точны. Нередко имя
Сада используется только для того, чтобы повысить тираж книги, как это получилось с
изданием РИА "ИСТ-ВЕСТ" и "Московского рабочего", на обложке которого красуется
"Сад.
Быстрый переход