|
" -- "Именно так, Дюкло, -- сказал Дюрсе, -- Председатель был прав; я не мог себе ничего вообразить из первого рассказа, а теперь представляю вашего человека". "Минуточку, Дюкло, -- сказал Епископ, видя, что она собирается продолжить, -- я со своей стороны испытываю нужду посильней, чем нужда пописать; я уже достаточно терпел и чувствую, что надо от нее избавиться". С этими словами он притянул к себе Нарцисса. Глаза прелата извергали огонь, его член прилепился к животу; он был весь в пене, это было сдерживаемое семя, которое непременно хотело излиться и могло это сделать лишь жестокими средствами. Он уволок свою племянницу и мальчика в комнату. Все остановилось: разрядка считалась чем-то слишком важным; поэтому все приостанавливалось в тот момент, когда кто-нибудь хотел это сделать, и ничто не могло с этим сравниться. Но на этот раз природа не откликнулась на желания прелата, и спустя несколько минут после того, как он закрылся в своей комнате, он вышел разъяренный -- в том же состоянии эрекции и, обращаясь к Дюрсе, который был ответственным за месяц, сказал, грубо отшвырнув от себя ребенка: "Ты предоставишь мне этого маленького подлеца для наказания в субботу и пусть оно будет суровым, прошу тебя". Тогда все ясно увидели, что мальчик не смог его удовлетворить; Юлия рассказала об этом тихонько своему отцу. "Ну, черт подери, возьми себе другого, -- сказал Герцог, -- выбери среди наших катренов, если твой тебя не удовлетворяет". -- "О! Мое Удовлетворение сейчас слишком далеко от того, чего я желал совсем недавно, -- сказал прелат. -- Вы знаете, куда уводит нас обманутое желание. Я предпочитаю сдержать себя, но пусть не церемонятся с этим маленьким болваном, -- продолжал он, -- вот что я вам советую..." -- "О! Ручаюсь тебе, он будет наказан, -- сказал Дюрсе. -- Хорошо, что первое наказание дает пример другим. Мне досадно видеть тебя в таком состоянии: попробуй что-нибудь другое". -- "Господин мой, -- сказала Ла Мартен, -- я чувствую себя расположенной к тому, чтобы удовлетворить вас". -- "А, нет, нет, черт подери, -- сказал Епископ, -- разве вы не знаете, что бывает столько случаев, когда тебя воротит от женской задницы? Я подожду, подожду. Пусть Дюкло продолжает, это пройдет сегодня вечером; мне надо найти себе такого, какого я хочу. Продолжай, Дюкло". И когда друзья от души посмеялись над распутной чистосердечностью Епископа ("бывает столько случаев, когда тебя воротит от женской задницы!"), рассказчица продолжила свой рассказ такими словами: "Мне только исполнилось семь лет, когда однажды я по привычке привела к Луи одну из своих маленьких подружек; я обнаружила в его келье еще одного монаха из того же монастыря. Поскольку такого никогда раньше не случалось, я была удивлена и хотела уже уйти, но Луи подбодрил меня, -- и мы с моей подружкой смело вошли. "Ну вот, отец Жоффруа, -- сказал Луи своему другу, подталкивая меня к нему, -- разве я тебе не говорил, что она мила?" -- "Да, действительно, -- сказал Жоффруа, усаживая меня к себе на колени и целуя меня. -- Сколько вам лет, крошка?" -- "Семь лет, отче". -- "Значит, на пятьдесят лет меньше, чем мне", -- сказал святой отец, снова целуя меня. Во время этого короткого монолога готовился сироп и, по обыкновению, каждую из нас заставили выпить по три больших стакана подряд. Но поскольку я не имела привычки пить его, когда приводила свою добычу к Луи, а он давал сироп только той, кого я ему приводила, и, как правило, я не оставалась при этом, а тотчас же уходила, я была удивлена такой предупредительностью на сей раз, и самым наивным, невинным тоном сказала: "А почему вы и меня заставляете пить, отче? Вы хотите, чтоб я писала?" -- "Да, дитя мое! -- сказал Жоффруа, который по-прежнему держал меня, зажав ляжками и уже гладил руками мой перед. |
