А на десятый день Иов Стротт, ночевавший в ресторане, пожелтевший, небритый и с подергивающейся в нервном тике правой щекой, послал О’Флагана за мистером Ральфом Друдом.

– Мне хотелось бы узнать, – сказал Стротт, избегая взгляда старшего официанта, – мне хотелось бы знать, когда это кончится? И, кстати, кто эти дамы и джентльмены, которым так нравится распивать у меня чай?

И Ральф Друд ответил, что кончится это тогда, когда будет подписан коллективный договор на условиях, о которых мистеру Стротту будет сообщено профсоюзом официантов. Что же до джентльменов, которые изо дня в день портят настроение мистера Стротта, то он может не беспокоиться. Это честные, вполне порядочные люди, к сожалению, лишенные в настоящий момент работы.

– Но откуда у них фраки? – удивился Стротт. – Откуда фраки у безработных сапожников и слесарей?

– Это очень долго рассказывать, – улыбнулся Друд. – Конечно, нам пришлось наряжать их в свои фраки. И это была дьявольски трудная работа. Нужно было подбирать безработных такой же комплекции, как мы. В первый день нам к тому же еще пришлось долго уламывать людей, чтобы они пошли к вам попить чаю и потанцевать. Но потом это всем страшно понравилось, и в комитете безработных отбою не стало от парней, которым не терпелось принять со своими дамами участие в этом небольшом развлечении. А портные выделили несколько своих безработных, и те только и делали, что утюжили наши костюмы. И, знаете, появилось столько желающих, что очередь на посещение «Парадиза» уже расписана на сорок три дня вперед. А про дам и говорить нечего. С ними было не в пример легче. Каждая из них сама с удовольствием утюжила свое подвенечное платье. Вы ведь знаете, что за удивительные существа эти женщины! Они скорее продадут свои ботинки и будут ходить на руках, нежели расстанутся со своим подвенечным платьем. А каждое подвенечное платье, даже у жены официанта, в глубине души чуть-чуть бальное…

Тогда Иов Стротт сделал над собой героическое усилие, чтобы остановить тик, искажавший его и без того неприглядную физиономию, и спросил:

– А скажите-ка, старина Друд, сколько в городе безработных?

Это был идиотский вопрос, потому что Стротт знал ответ на него не хуже Друда.

– Что-то около девятнадцати тысяч, – ответил Друд и снова улыбнулся.

И мистер Стротт подсчитал, что если положить по тридцати безработных в день, то это обеспечит не более и не менее, как шестьсот с лишним коллективных чаепитий в «Парадизе», и что за это время он свободно может двадцать раз вылететь в трубу.

Тогда он вздохнул и промолвил необыкновенно приветливым голосом:

– Знаете, что, Друд? Становитесь на работу. Мне уже надоело торговать чаем.

О том, как важно не захворать

Достопочтенный Урия Дрэйк, на совести которого издание пяти детских и двух женских журналов, а также почетное попечительство в четырнадцати колледжах и двух университетах, обронил как-то на ежегодном конгрессе любителей тараканьих бегов и евангелического прогресса фразу, которая не могла не создать ему славу также и беззаветного ревнителя отечественных изящных искусств. Он сказал: «Истинный американский критик – это здоровый критик.