Весело горит костер. Солнце клонится к закату. Кардель сидит в землянке, прислонившись спиной к глиняной стене. Дети, наигравшись с деревянной рукой, прониклись к нему доверием, и он неуклюже устроил их на коленях. Ужасно нервничал, как бы не сделать какое-то неловкое движение, не причинить боль, не напугать. Карл почти сразу нашел его мизинец, молча сунул в рот и поглядывал на сестру. Всем своим видом показывал: если раньше что-то и было не так, теперь все препятствия для нормальной жизни устранены. По сестра оказалась еще любопытнее, тем более что второго мизинца у Карделя не было. Маленькая ручонка гладила его рубцы, ассиметричные скулы. Майя неожиданно и очень музыкально засмеялась — ее рассмешил свернутый нос.

Скоро ночь вступит в свои права, сама природа укачает малышей в давно забытых взрослыми, но хорошо знакомых каждому ребенку объятиях. Дети пригрелись возле большого и теплого Карделя, но уснуть никак не могли. Наверняка им казалось странным: матери нет, а вместо нее какой-то огромный, чужой и непонятный дядька с рукой, которую можно катать по земле.

— Спеть вам, что ли? — буркнул он, стараясь говорить шепотом.

Прокашлялся и помедлил, вспоминая мелодию.

Я видел прекрасную розу, Белоснежную, свежую розу…

Его грубый, хриплый голос вовсе не подходит для колыбельной, к тому же он напрочь забыл слова старого романса. Но все равно — детишки перестали ерзать и внимательно слушали.

— Тогда будет вот что, — сказал он негромко, — тогда будет сказка. Только я их почти и не знаю, сказок. Те, что знал, забыл. Сказочка о призраке Индебету и одноруком пальте вряд ли подойдет… хотя сказка, скажу я вам, — всем сказкам сказка. Но… как бы это… не для невинных ушей.

Он прилег поудобнее, положил единственную руку так, чтобы она служила подушкой для маленьких головок, и поразился: дети устроились мгновенно и так ловко, словно им каждый день приходилось спать в объятиях однорукого пальта. Мальчонка в последний момент подцепил тряпичного кота.

Микель Кардель задумался. Ясное дело… слишком малы, не поймут, о чем сказка… но глаза таращат, будто и взаправду что-то соображают.

— Жил-был как-то прекрасный юный принц по имени Густав. Его отец был чужак, приехал из дальних стран, потому что старый король умер бездетным, и во всем королевстве не было головы, которой подошла бы корона. Все хотели, чтобы у них был король, но такой, у которого нет никакой власти. Поэтому и позвали короля из чужих краев. Новый король сидел на своем троне, ничего не делал, поплевывал по сторонам и знать не знал о народных бедах. Его приспешники вытворяли, что хотели. А его сын, молодой принц, видел, что кругом творится, видел все несправедливости, все беды, слышал, как народ плачет над своей горькой судьбой. И когда пришел его час взойти на трон, он призвал дворцовую стражу и велел принести ему присягу верности. Представляете? Ему, совсем еще юноше! Только ему и никому другому.

Солдаты они и есть солдаты — люди честные, храбрые и справедливые, а как же еще? Разве другим, не таким честным и храбрым, можно доверить такие красивые мундиры? И они поняли, что от молодого короля можно ждать только хорошего, что времена могут перемениться к лучшему. Они встали на колени и отсалютовали ему своими шпагами.