— Какого рода ваши намерения — это не мое дело, Жан Мишель. Это ваше дело. И какого рода прощение мне суждено получить — тоже ваше дело. Для меня важно признать: я был неправ. А Сесил… Сесил имел в виду Канта, — неожиданно уточнил Винге.

— Нарежьте-ка мне табачку… и тут же получите ваше прощение. И делайте с ним, что хотите. С прощением, я имею в виду. А с табаком — нет… табак дайте мне.

Кардель сунул в рот табак и со свистом втянул воздух: едкий сок почти невыносимо жег десны и растрескавшиеся губы.

— И что? Как вы собираетесь отпраздновать амнистию? Отправитесь в свою Упсалу? Будете решать, простил я вас с хорошими намерениями или из корысти? Зальете горе вином? Или поможете мне поставить на ноги нашего полудохлого коня?

— Останусь, если позволите.

— В таком случае передайте вашей сестре, что я обязательно поставлю ей стакан лучшего яблочного перегонного при встрече. Или даже коньяка, если денег наскребу. При одном, конечно, условии… если она по части выпивки покрепче, чем ее братишка.

Кардель сделал попытку сложить губы для плевка, но потерпел неудачу. Губы не слушались. Он наклонился и дал табачному соку стечь в плевательницу.

— Перспективы ни на шиллинг не улучшились. Ваша сестра случайно не подсказала, с какого конца тянуть бечевку?

Винге оторвался наконец от созерцания уличного пейзажа и начал ходить но комнате, так и не расцепив сложенные за спиной руки.

— Вы правы, Жан Мишель, положение выглядит довольно безнадежно. Никакие детали, никакие привходящие обстоятельства нам не известны. О Сетоне мы знаем только то, что он поведал сам, и ничего больше. Возможно, в нарисованной им картине есть ахиллесова пята… — Он с сомнением глянул на Карделя и поправился: — Есть уязвимый пункт, но мы про него как не ведали, так и не ведаем. И у нас нет никаких доказательств, кроме его слов.

Кардель наклонился, хотел что-то сказать, но вместо этого застонал: резкое движение вызвало разряд острой боли в сломанном ребре.

Тем не менее Винге кивнул, словно бы соглашаясь с непредвиденным аргументом.

— Да… вы правы: мы идем на очень большой риск, Жан Мишель. Сетон ясно дал нам понять: мы идем на большой риск. Мы даже предположить не можем, на что он способен… с этой своей детской идиллией, которой он прикрывается. Если он узнает, что мы продолжаем вынюхивать что-то… легко можно представить реакцию. Так что действовать надо с максимальной осторожностью… с максимально возможной осторожностью, — поправился Винге, сделав ударение на слове «возможной». Дал понять, что в определенных обстоятельства границы возможного не так уж незыблемы. — Вы согласны?

— Вдова Коллинг… вряд ли она будет последней осиротевшей матерью, если мы дадим ему продолжать. Риск, вы говорите… хрен с ним, с риском. Игра стоит свеч. Тут другая беда — не знаем правил. Свечей не жалко — правил не знаем.

Винге подошел совсем близко к койке и понизил голос, будто кто-то мог их подслушать.

— Пока мы гурманствовали в этом… в этом детском парадизе, я заметил на пальце Сетона обручальное кольцо.