Внизу, на мостовой, картина иная. Отчаяние и навязчивость. Отчаянная навязчивость и навязчивое отчаяние. Он с жалостью и отвращением заметил немолодую уже, вдребезги пьяную женщину. Вывалила обе груди и поддерживает снизу руками, молча приглашает попользоваться ее услугами. А глаза… достаточно посмотреть ей в глаза и понять: еще одна загубленная жизнь. И конечно же привычная безрадостная ухмылка беззубого рта.

У подъездов стоят пожилые мадам, нахваливают свой товар. Разветвленные и многочисленные запреты Ройтерхольма никак на них не действуют. Платья у мадам такие яркие, что вполне успешно отвлекают глаз от уличной грязи. Но роду деятельности они преступницы, но продолжают как ни в чем не бывало. Таково желание общества. А городские стражи в обмен на несколько шиллингов мгновенно теряют зрение и дар речи. Покачают головой и идут восвояси.

Мужчины приходят, уходят, возвращаются, опять уходят, на их место приходят другие. Подмастерья, отмечающие свободный понедельник, состоятельные буржуа — в одиночку или в оживленно переговаривающихся группках, юноши студенческого и менее студенческого вида, одинокие грешники, старательно прикрывающие лица носовыми платками. Похоть объединяет всех, классовые различия уже не важны.

Толстая мадам успела ухватить Винге за рукав. На лице, густо вымазанном свинцовыми белилами, приклеена дежурная улыбка. Светло-серая накидка с голубым кружевным воротничком, красные ботинки. В руке — пронзительно-зеленый зонтик. Не успела она начать перечислять достоинства своего заведения, подошел очень худой парень с бутылкой в руке. Его заметно покачивало.

— Твои сучки заразили меня французской болезнью… мадам, — заплетающимся языком сказал он, причем последнее слово произнес с плохо скрытой злобой и оглянулся — надо, чтобы все слышали.

Поставил на мостовую бутылку, расшнуровал штаны и вытащил на обозрение сморщенный орган с внушительным шанкром.

— Вот! Глядите! — Он внезапно завизжал так, что эхо покатилось по примыкающим переулкам. — Вот! Берегитесь их. Камеристок Ящера!

Мадам тоже повысила голос — возражения должны быть услышаны.

— Ошибаетесь, сударь! Все мои девушки, все до одной, каждую субботу послушно раздвигают свои прекрасные ножки еще шире, чем по будням. И зачем, вы спросите? А вот зачем: показывают свои ракушки нашему медикусу. Каждую субботу! Мои девочки здоровы, как орешки!

Штаны парня соскользнули до колен, и он чуть не упал, попытавшись подойти к мадам поближе.

— Зараза, зараза… Держитесь от них подальше, а то нос провалится и хер отвалится!

Мадам оглянулась, ища защиты у публики, но быстро поняла: стратегию надо менять. Люди хохотали, но ей ли не уловить в этом смехе нотки сострадания, а главное — возмущения и страха.

— Успокойся, дружок, — с теплой, доверительной интонацией сказала она несчастному чуть не на ухо. — Если не хватает на сулему и киноварь, поможем. И на воды поедешь. Неделя на водах поставит тебя на ноги.

— К дьяволу, ведьма! К дьяволу! — Парень отпихнул мадам так, что она села на мостовую. — Вы у меня жизнь отняли! Жена поглядела — муж гниет, да и выгнала к чертовой матери. Закон позволяет!

Он разрыдался и начал хватать за руки проходящих — мол, берегитесь этих Ящериц, берегитесь заразы. Мадам отчаялась его урезонить и махнула рукой. Из дома тут же, будто только и ждал сигнала, появился здоровенный детина с глазами убийцы и поволок скандалиста в соседний переулок, вынимая на ходу дубинку из-за пояса.