Насколько Эмилю было известно, Сесил в те годы в деньгах не нуждался.

Он встал и сделал несколько глотков из принесенной из «Черной кошки» бутылки. Почти сразу начало покалывать в висках, по пищеводу, желудку, а потом и по всем телу разлилось блаженное тепло. И вместе с теплом пришло равнодушие: какая разница? Мало ли зачем брат мог заложить часы? Винге прекрасно знал: хмель вовсе не способствует целеустремленному решению пусть и заковыристых, но не особо важных задач.

Для Эмиля Винге Город между мостами — terra incognita. Стокгольм — привилегия Сесила. А он тосковал по родной Упсале, по своей комнатушке, которую снимал еще со студенческих времен и за которую не платил ни далера, поскольку хозяин с давних времен почитал его за собственного сына.

Ну хорошо… Квитанция из ломбарда… вот она. Ни имени, ни адреса заимодавца. Часы работы Бьюрлинга. Придется искать… но как?

Эмиль поднес было к губам бутыль, но пить не стал. Принял мужественное решение: по звону колокола. Малый колокол церкви Святого Николая или, как все ее называют, Большой церкви, только что пробил. Надо подождать, пока пробьет очередные четверть часа.

Таким образом удалось опорожнить бутылку не сразу, а в строгом порядке: четверть часа, удар колокола — глоток. Не большой, не маленький — именно такой, какой полагается, когда пьешь вино размеренно и разумно.

Допил бутылку, встал, подошел к двери, положил палец на рукоятку и замер в позе стрельца на солнечных часах. И даже тень на полу отобразилась в скупом свете из окна-бойницы. Только он никак не мог сообразить, как разместить воображаемый циферблат.

Да и Бог с ним.

Тень на полу начала закладывать пальцы — отсчитывать оставшееся до удара колокола минуты. Наконец колокол ударил, на этот раз большой. Прошел ровно час. Эмиль зажмурил глаза, открыл дверь и перешагнул порог.

Улицы Стокгольма вызывали у него отвращение. Такие узкие, что почти невозможно не задеть встречного локтем, плечом или бедром. И мощены особым, предательским манером: стоит зазеваться, тут же угодишь ногой в лужу. Дождя не было, а луж полно — ничего странного. Надо быть идиотом, чтобы не догадаться об их происхождении.

Наверняка все видят — не местный. Да он и сам себя выдаст: блуждающий взгляд, неуверенная походка. Будто провоцирует на очередной окрик. Каждый спешит продемонстрировать свое превосходство над незадачливым провинциалом.

— С дороги, черт тебя подери!

— На тот свет, что ли, собрался?

Высоченные здания. Каждый дом — вавилонская башня, возносящаяся в облака. Памятник людскому тщеславию. И поставлены так тесно, что между ними видны только жалкие лоскутки неба. Еще не вечер, но не покидает ощущение, что на Город между мостами уже опустились белесые июльские сумерки.

Бесчисленные ломбарды не сосредоточены на одной улице, как в Упсале, а разбросаны по всему городу. Эмиль попытался определить некий порядок и смысл в их расположении, но потерпел неудачу. И это, разумеется, сказалось на поисках. Он раз за разом терял ориентацию. Входил в очередной ломбард, или, как гордо гласили вывески, «залоговый банк», — и видел смутно знакомые лица. Его встречали с плохо скрытой неприязнью, он пугался, огорчался и только потом соображал: он же здесь уже был! Карманных часов в ломбардах полным-полно: ничего удивительного. Предмет роскоши. Предметы роскоши легко меняют хозяев, как только у прежних сужаются финансовые возможности.