Угрозами, посулами и подкупом Кардель заставил помогать в поисках уличную детвору. Те разнесли словесный портрет по всему юроду, добавив, разумеется, от себя больше половины, так что сомнительно, чтобы после третьего словесного портрета, сделанного со второго словесного портрета, сделанного с первого, кто-то смог бы опознать пропавшего. «Ищем женоубийцу с лицом ангела». То есть с таким лицом, что и не подумаешь, разве что глаза грустные. Да и у ангелов, если вглядеться, глаза не особо веселые. Со-всем молодой, скорее мальчишка, чем мужчина. И пьет беспрерывно. Пьет днем и ночью — лишь бы забыться.

Как ни странно, такое описание подходило многим. Кабаков множество, перед каждым скапливается толпа в ожидании, когда же хозяин отодвинет засов и впустит изнемогающих от жажды горожан. И среди них, скажем, один на сотню, обязательно найдется какой-нибудь сбежавший их дому дворянский отрок. Или второй в роду, не имеющий прав на наследство. Или тщеславный бастард, прижитый со служанкой, но отстаивающий право на титул и пропивающий деньги, которыми от него откупаются. А то и просто гуляка — никто его ничего не лишал, родители померли, и он пускает на ветер доставшееся наследство. Попадается и более редкая порода: склонные к саморазрушению юноши. Есть такие. Они либо напиваются до полусмерти, а то и до смерти, либо играют в фаро, и шулера обчищают их до нитки. Каждый играет роль в трагедии, где заняты тысячи актеров. Их много, их судьбы горестны и волнующи, но среди них нет юноши по имени Эрик Тре Русур. Нет юноши, зверски убившего жену в первую же брачную ночь. Кардель и Винге никого не пропускают; терпеливо дожидаются конца танцев в бирже, заходят в дешевые и дорогие трактиры, задают вопросы знати, лакеям, прислуге.

Лето медленно увядает. Березы увешаны золотыми медальонами сухих листьев, длиннее и холоднее стали ночи. Кончается август… ну нет, те, кто сгоряча называет сентябрь летним месяцем, ошибаются. Вот они, доказательства: днем еще тепло, но по ночам с моря дует знобкий, с каждым днем все холоднее, ветер. Каменные дома и мостовые уже не пышут жаром по утрам, а по вечерам становится зябко. В одной рубахе без накидки, камзола или сюртука — не сказать, чтобы уж очень холодно, но неуютно. Медленно-медленно, исподволь сжимаются холодные пальцы осени на горле цепенеющей природы. Мучительная, для многих роковая жара уже забыта, и над головой, как герольды зимы, как провозвестники беспощадных морозов и нужды, трубят караваны улетающих птиц. Минувшая зима была ох какой нелегкой… не дай Бог, эта будет такой же или еще хуже. Еще многие помнят жертвы той зимы. А что будет с выжившими? Тревожно, тревожно… в первую очередь, конечно, за себя. Что нас ждет?

Пронизывающе-холодным утром Эмиль Винге впервые в жизни стоит у могилы брата на погосте предместья Мария. Кладбищенские клены в медленном, рассчитанном на тысячелетнюю жизнь, бесшумном и печальном ритме роняют на могильную плиту багровые слезы. Он один. Кардель ушел домой — сказал, надо выспаться перед очередным туром ночных поисков.

С восходом земля начинает отдавать ночную влагу. На всем Сёдермальме лежит туман, и в коконе седой, вихляющейся мглы он чувствует себя, как в карете, едущей ниоткуда в никуда.

На погосте никого — только он. И могила брата. Несколько футов земли отделяют жизнь от смерти. Плита очень скромная: имя и годы жизни. Сесил Винге. 1764–1793.

Сесил Винге… для Сесила время остановилось. Меньше чем через год они поменяются ролями: старшим будет Эмиль.